Рано утром пятнадцатого мая Андрей вышел из такси у входа в Морской вокзал неподалеку от здания Горного института, повесил на плечо сумку и покатил свой чемодан к пирсу. Тут, в устье Невы, швартовались небольшие пассажирские суда, более крупные вставали у стенки ниже по течению, в морском порту, но двухпалубный пароход Aallotar, по-русски «Русалка», осадку имел небольшую. К нему-то Андрей и катил свой чемодан. Пароход этот был построен в Дании сразу после войны, куплен финской пароходной компанией, ходил между Хельсинки и английским Гуллем, потом его поставили на регулярный маршрут Петербург – Хельсинки – Стокгольм – Лондон. Хельсинки был город нейтральный, но Финляндия скорее склонялась к Демблоку, Стокгольм – тоже нейтральный, но Швеция скорее оглядывалась на Германию. Линия была популярна: ею пользовались дипломаты и бизнесмены, которые могли позволить себе не спешить, – не только русские, но и финны со шведами, изредка и англичане. Из Питера в сторону Лондона первым классом плыли немногие – десять-двенадцать пассажиров за рейс. В обратную сторону почему-то всегда больше – человек тридцать. Кают первого класса на пароходе было с полсотни, и еще почти тридцать – третьего класса; эти обычно были полны: ездили в них в основном рабочие-строители.

Поднявшись до середины трапа, Андрей остановился и оглянулся через плечо. Нева, особенно широкая в этом месте, уходила вдаль плавным изгибом, слева блестел на солнце купол Оптиной пустыни, белело вдали здание Академии художеств, взлетал над рекой Благовещенский мост… У Андрея вдруг перехватило горло, чемодан показался очень тяжелым, захотелось вернуться домой, не ехать никуда. Но он взял себя в руки, вспомнил Ирину, вспомнил Сашино лицо, когда тот передавал ему рукопись, вспомнил, как Катя весело цитировала Чехова… Нет, нужно ехать. Я просто обязан ехать.

К нему уже спешили помощник и стюард. Стюард подхватил чемодан. Минутная слабость осталась позади. Помощник проводил Андрея в каюту, стюард внес чемодан.

– Через двадцать минут отходим, а еще через сорок буду ждать вас в кают-компании, стюард вас проводит, – улыбался помощник.

Каюта Андрею понравилась своей старомодностью: начищенные бронзовые иллюминаторы, полированное дерево, зеленый то ли плюш, то ли бархат обивки, кровать с бортиками, занавески с кистями… Что-то было в этой каюте от того купе, в котором его, почти трехлетнего, везли из Констанца в Марсель на пути в Россию: то купе он помнил цепкой детской памятью, в основном осязанием – помнил, как трогал указательным пальцем волнистую твердость медной шляпки обойного гвоздика в мягкой пыльной глубине бархатной обивки. Сел на кровать, провел пальцем по обивке – точно, вот она, шляпка. Помнил и легкий запах угольной пыли, повел носом – точно, и тут такой же. «Паровоз-пароход, круговая композиция», – почему-то подумал Андрей. На душе было тревожно, появилось предчувствие: что-то, что начиналось сорок лет назад, кажется, скоро должно было закончится. Надеюсь, что не жизнь, грустно подумал Андрей.

Зашумела машина, пароход дал гудок, слегка закачало – и тут же раздался стук в дверь: пришел стюард, повел по узкому коридору, покрытому толстым ковром, в салон первого класса.

– Ваш столик номер семь, – стюард показал рукой.

Столик в углу, на четверых, за столиком спиной к нему – молодая дама. Андрей подошел, взялся за стул напротив, глянул… Блондинка, красивая, высокие скулы, приятная улыбка.

– Позволите? – спросил Андрей.

– Конечно, – улыбнулась дама и протянула узкую прямую руку, – я Хельга.

– Андрей, – сказал Андрей.

Такие лица ему всегда нравились, чем-то на Веру-маленькую похожа, про себя он называл этот тип архангельским: очень светлые тонкие волосы, почти никакой косметики, только губы ярко накрашены, красивая шея с ниткой жемчуга, широко открытые ярко-голубые глаза, глядящие на него снизу вверх с симпатией и интересом. «Похожа на Таню», – мелькнуло в голове: была такая Таня на втором курсе бакалавриата, он был в нее слегка влюблен, да и она в него, кажется, тоже, только не вышло ничего. Потом появилась Вера. Потом Вера погибла… Да, похожа и на Веру-маленькую, и на Таню. Бывает же. Только зачем эта ярко-красная помада? Совсем ей не идет…

– Вы до Хельсинки? – спросил Андрей.

– Нет, до Стокгольма, а вы?

Завязался обычный разговор двух попутчиков, тем более что за столиком они так и остались вдвоем. Посмеялись над шведским столом, особенно забавным по дороге в Швецию, быстро сошлись на нелюбви к сладкой скандинавской селедке – селедка должна быть соленая, и никак иначе. По тому, как Хельга произнесла свое имя и по каким-то неуловимым особенностям речи Андрей понял, что она не из ДемРоссии, а скорее из НР, и спросил для проверки:

– В котором часу ланч?

– В смысле обед? – усмехнулась Хельга. – Совсем вы в Петербурге обамериканились.

– А вы откуда? Из Москвы?

– Нет, я живу в Стокгольме, отец дипломат. Родилась на юге России. А вы?

У Хельги была прелестная манера слушать, подставив под подбородок сгиб мягкой полноватой руки, чуть приподняв брови и глядя на собеседника снизу вверх. Эти голубые сияющие глаза вызывали доверие, им хотелось рассказывать еще и еще… И Андрей рассказывал: про детство, про университет, про первый брак, про работу, про Нину… Потом пошли пройтись по палубе. Погода стояла прекрасная. Кронштадт уже остался за кормой, впереди узкая часть залива расступалась, берега отступали, судно выходило на простор.

Потом обедали, потом разошлись по каютам отдохнуть. С некоторым раздражением Андрей обнаружил, что прямо над окном его каюты расположен репродуктор с довольно громкой музыкой. Пели по-английски, знакомое, про Наполеона, который сдался… Как группа-то называется? Андрей задумался, но не вспомнил. Полежал. Вышел. Хельга уже была на палубе. Посидели в шезлонгах. Хельга рассказывала о себе. Родилась в Ростове, девочкой перевезли в Москву, отец дипломат, где только не жили, сейчас вот вторым советником посольства в Стокгольме. Музыка играла не переставая, на этот раз что-то ритмичное, с припевом «Деньги, деньги…», Хельга заметно оживилась, подпевала, и Андрей улыбнулся – наверное, тоже денег хочет, недаром дочка дипломата. Тут заиграла совсем новая, но уже страшно популярная, про армию, Андрею нравилась, но Хельга сморщилась: фу, не люблю американских песен про войну. Отошли от репродуктора подальше.

Потом ужинали. Пароход прибывал в Хельсинки поздно вечером, часов около одиннадцати, стоял там почти сутки. Договорились сойти на берег и пойти куда-нибудь потанцевать. С Хельгой Андрею было легко, она как-то удивительно умела слушать. В ее глазах Андрей читал неприкрытое восхищение. А против восхищения, весело подумал он, мужчинам так трудно устоять…

В Хельсинки Андрею доводилось бывать, и он уверенно повел Хельгу направо по набережной. На последнем этаже высокого нового здания, недалеко от Эспланады, он знал один ресторан – очень дорогой, с прекрасным видом на гавань, на зеленеющие острова в заливе, на Успенский собор на другом берегу. Хельга была в длинном платье, с обнаженными плечами, сверху какая-то мягкая белая накидка с мехом – в ресторане она эту накидку скинула Андрею, плечи и руки у нее были удивительно мягкие и плавные.

– Как тепло, – сказала Хельга. – Это Гольфстрим?

– Да, Гольфстрим, – подтвердил Андрей и почему-то начал рассказывать про теплые океанские течения. Хельга и про Гольфстрим слушала внимательно, не отрывая от Андрея сияющих глаз.

Подошел официант, принес меню. Ресторан был полупустой, следом за ними вошли и сели за столик в углу двое мужчин, по виду русских. Еще одна компания, человек восемь, явно финны, тихо что-то праздновала в дальнем конце зала. Мужчины украдкой поглядывали на них: на Хельгу – восхищено, на Андрея – с завистью. Ему было почему-то приятно.

Когда подали десерт, Хельга извинилась, встала и вышла. Мужчины за столиком в углу как раз расплачивались, потом поднялись и двинулись к двери. Андрей заметил, как один из них что-то сказал мимоходом возвращающейся Хельге, та улыбнулась, что-то ответила.

– Что он тебе сказал? – спросил Андрей (на «ты» они выпили в начале ужина).

– Сказал, что красивая, – засмеялась Хельга. – А я сказала, что знаю.

– Ты и правда очень красивая, Хельга, – голос Андрея дрогнул.

– Не называй меня так, – неожиданно сказала Хельга. – Для друзей я Ольга. Пошли в бар.

* * *

Андрей с трудом разлепил веки. Иллюминатор запотел, мокрый от дождя, во рту был неприятный привкус, кислый и несвежий. Сколько же я вчера выпил, подумал Андрей и ощутил, что левая рука онемела. Скосил глаза. Хельга. Влажная холодная кожа. Спутанные волосы. Спит. Гадость какая.

Он попытался высвободить руку, осторожно переложить голову Хельги на подушку. Аккуратно… Так… Теперь приподняться… Во-от…

– Ты куда собрался? – спросила Хельга, не открывая глаз.

– Сейчас приду, – ответил Андрей, накинул халат, вышел в коридор, прошел в свой номер и заперся в душевой. Он долго стоял под струями воды, пытаясь смыть запахи чужого тела и мерзкий вкус во рту. И не смыл: запах в ноздрях никуда не делся. Никуда не делись и воспоминания о прошлой ночи – такие яркие, что он пару раз непроизвольно сморщился и застонал, как от боли.

Оделись, пошли завтракать. Уже поздно было – в кают-компании они были одни, пассажиры давно гуляли по палубе, наслаждаясь дивным солнечным майским утром. Вчерашняя легкость их отношений куда-то ушла, и Хельга изменилась: за завтраком Андрей все больше молчал, а Хельга, наоборот, все время говорила. Вчера было наоборот.

– Ну, миленький, ну, почему ты ничего мне не рассказываешь о своей работе? – губки бантиком. – Зачем едешь в Стокгольм? Ты, наверное, весь мир объездил, а в Германии бывал? А где ты еще бывал? Ну, расскажи.

– В Москве, – односложно отвечал Андрей. – в Москве часто бываю.

– Куда ты там ездишь? В институт? В какой? У тебя там знакомые? А друзья есть? Ты к ним ходишь? Расскажи!

– Ольга, прости, – решительно оборвал Андрей, – у меня очень голова болит, я пойду полежу.

Трусливо сбежал в каюту, заперся, лег. Спать не мог, лежал, подташнивало, мысли путались. Ох, не случайно тут эта Хельга. Так ли уж все у Рафика под контролем, или у кого там еще. Надо было с Левой посоветоваться.

Обедали вместе. В воздухе висело напряжение. Или Андрею так казалось? Ольга все время спрашивала про Москву. Отвечал односложно, со страхом думая о следующей ночи. Не хотелось на трезвую голову, осознанно повторять то, что случилось спьяну: да, красивая, да, гладкая кожа и плавные плечи, да, черт возьми, соблазнительная, но, во-первых, я вроде как женат, а во-вторых…

И вторую, и третью ночь он к ней не ходил. Ольга (или все-таки Хельга?) стучалась в его каюту, входила, как-то особенно соблазнительно поводила плечами, платье падало на пол, обнажая восхитительную грудь… А дальше Андрей уже плохо соображал, слизывая сладкую ярко-красную помаду с полных губ, задыхаясь и изумленно слушая страстные стоны Хельги – да какие стоны, не стоны – а вопли, так что утром за завтраком пожилая пара из соседней каюты смотрела на них через всю кают-компанию, переговариваясь о чем-то с явным одобрением, а может быть, и с завистью.

На четвертый день утром на горизонте возник Стокгольм, Фрихамнен, паромный причал. Сошли с парохода вместе, куда денешься, взяли такси, у Андрея один чемодан, у Хельги три, такси пропыхтело по Фрихамнсгатан, через цветущие липы бульвара Валхалавеген, налево на скучную Стурегатан – в центр, в отель у площади Густава Адольфа – рядом с оперой, по соседству с церковью Святого Якова. Андрей планировал переночевать тут и утром ехать поездом в Уппсалу, к месту своего назначения. Вернее, он-то как раз ничего не планировал, весь маршрут был расписан за него, все билеты и ваучеры ему вручил Рафик перед отъездом. Странное и неприятное чувство: будто участвуешь в чьей-то чужой игре, правила которой тебе неизвестны. Ты делаешь какие-то ходы, скидываешь какие-то карты, а к чему это приведет – бог весть. А тут еще Хельга виснет на руке, командует, велит портье нести чемоданы в номер. Она, оказывается, забронировала номер в той же гостинице. «Почему я не удивлен?» – мрачно думал Андрей. Но нужно пройти весь путь до конца. Я здесь, чтобы помочь Саше и Ирине, строго напомнил он себе.

– Миленький, как удачно получилось, мы на одном этаже, обожаю третий этаж, ниже шумно, выше страшно, лифт у них такой ста-а-арый, – щебетала Хельга. – А куда мы пойдем обедать? А вечером?

Наверное, так чувствует себя марионетка в умелых руках кукловода: вроде машет руками и ногами и даже что-то говорит, но подчинена чужой воле. Андрей забрал со стойки свой паспорт и массивный ключ от номера, приделанный к тяжелой деревянной груше с выгравированным на торце номером. Номер тринадцать. Андрей усмехнулся – они там не без юмора… Только они не знают, что для меня тринадцать – всегда было счастливым числом. Мы еще поборемся, вдруг развеселился он, мы еще посмотрим, кто тут кукловод.

Так бывает в летний день перед грозой: резко темнеет, все будто замедляется, воздух уплотняется, становится очень тихо, мир подергивается миражной дымкой… Что-то изменилось в холле гостиницы. Человек с газетой, сидящий в кресле боком к стойке портье, перестал шелестеть страницами. Носильщик, стоявший у лифта, развернулся лицом к Андрею и замер. Пара, тихо разговаривавшая у колонны, замолчала, и оба повернулись к Андрею, причем женщина надела темные очки, которые вертела в руке. Словно все они, подумал Андрей, нет, все мы части какого-то единого механизма, как движущиеся фигуры в часах на Староместской площади.

Из дальней двери к Хельге быстрыми шагами шла средних лет служащая отеля в синем деловом костюме – казалось, двигается только она, а все остальные играют в детскую игру «замри».

– Фрау Панькин, вас просят к телефону, – по-немецки сказала дама Хельге. На Андрея она не взглянула, будто он и не стоял рядом, и это подчеркнутое небрежение заставило его удивленно посмотреть на Хельгу. В ее глазах появился… Страх?

– Я сейчас, миленький, – быстро сказал Хельга и пошла за дамой к дальней двери.

Странная секунда прошла. Мужчина в кресле зашелестел газетой. Носильщик двинулся к лифтам, пара отвернулась от Андрея, и он, стряхнув оцепенение, взялся было за ручку чемодана, но тут появилась Хельга.

– Миленький, прости, мне нужно срочно уехать.

– Что случилось?

– Неважно, мне надо, у меня тетя…

– Что тетя?

– Тетя заболела, мне нужно срочно…

– Здесь, в Стокгольме? Я не знал, что у тебя тут родственники.

– Я тебе потом все расскажу, – тараторила Хельга, а портье уже крутил диск телефона, вызывая такси, и носильщик подхватывал чемоданы. Хельга, привстав на цыпочки, чмокнула Андрея в щеку и быстро пошла к выходу.

Слегка ошарашенный, испытывая одновременно досаду и облегчение, Андрей взял чемодан и пошел к лифтам, поймав по дороге насмешливые взгляды пары у колонны и внимательный взгляд мужчины с газетой. Черт с ней, мелькнуло в голове, хоть высплюсь.