Тогда, много лет назад, ровно в половине седьмого Андрей стоял у третьей слева колонны Большого театра – очень волнуясь и чувствуя себя участником какого-то дурацкого шпионского фильма. Тут же у колонн стояли люди, в основном молодые, поодиночке и парами – кто-то поглядывал на часы, кто-то нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Обычное место встреч, понял Андрей, и в это время кто-то тронул его сзади за локоть.

– Андрей Петрович?

Давешний прохожий с Тверской, в той же куртке и кепке, и совсем не старый, немногим старше Андрея (впоследствии оказалось, что ровесник).

– Здравствуйте. Меня зовут Александр Семенович. Можно просто Саша.

– Откуда вы меня знаете? – спросил Андрей.

– Для вас это, наверное, будет неожиданностью, но я женат на вашей сестре.

– Что? – изумился Андрей. – У меня нет никакой сестры!

– Есть, – ответил Саша, – идемте, я вам все расскажу.

Шли молча и довольно долго, петляя и делая неожиданные повороты, – по Большому Черкасскому переулку, мимо какого-то дома с огромной рекламой «Народный камин», потом свернули на улицу Готфрида Федера, сели на метро и поехали куда-то на юго-восток – здесь Андрей не бывал никогда. Проехали станцию «Лионский проспект», вышли на следующей – названия Андрей не запомнил, что-то забавное – похоже на «Обувная»? Прошли дворами, вошли в подъезд пятиэтажного дома, поднялись по узкой и темной лестнице на четвертый этаж, Саша открыл дверь ключом, Андрей переступил через порог, вошел в тесную прихожую. Навстречу шагнула женщина – и у Андрея перехватило дыхание.

Он как-то сразу поверил, что да, это его сестра, хотя внешне непохожа совсем – невысокая, светловолосая, она стояла в дверном проеме, прислонившись к притолоке и сложив руки под грудью. Волосы зачесаны назад. В переднике. Руки полные («Как у няни Зои», – почему-то подумал Андрей).

– Здравствуйте, Андрей Петрович, – сказала женщина. – Я Ирина. Петр Николаевич был мой отец. Раздевайтесь, пожалуйста, проходите.

Прошли в комнату, сели за стол. Минуту молча смотрели друг на друга, потом Андрей, проглотив комок в горле, сказал:

– Значит, все-таки «был»… Расскажите мне всё.

И ему рассказали.

* * *

Осенью 1943-го Петр Николаевич окончательно понял, что его не выпустят к семье и, скорее всего, арестуют – арестовывали всех кругом. Его пока не трогали, но он понимал, что рано или поздно и до него дойдет очередь. Он по-прежнему ежедневно ходил на работу, но почти перестал общаться с сослуживцами: во-первых, знакомых на работе оставалось все меньше, а во-вторых, он теперь никому не доверял. После работы он сразу шел домой, все в тот же опостылевший гостиничный номер – квартиры обещанной ему так и не предоставили, а по воскресеньям ходил гулять по городу, иногда добирался до Нескучного сада, но чаще ходил по бульварам, сидел на скамейках, иногда читал, иногда сидел просто так.

В то октябрьское воскресенье он пришел на Тверской, прошелся пару раз из конца в конец и уселся на скамейку почти напротив Малой Бронной. Читать не хотелось. «Какой же я идиот, – привычно думал Петр Николаевич. – Как я мог поверить немцам, как я мог сюда приехать? Веру надо было слушать, теперь выхода нет, все пропало, Андрюшу никогда не увижу». Горло перехватило, он почувствовал, что плачет – он теперь часто плакал, когда оставался один.

– У вас что-то случилось? – услышал он тихий женский голос.

Петр Николаевич поднял заплаканные глаза и увидел, что рядом с ним на скамейке сидит женщина. Молодая, лет тридцати. Блондинка. В черном пальто.

«Ну, вот, и за меня взялись», – подумал Петр Николаевич. Внезапно вспыхнувшее чувство опасности мгновенно высушило слезы, он прокашлялся:

– Что вы, у меня все хорошо, просто что-то в глаз попало.

– Нет, – сказала женщина, внимательно глядя ему в глаза, – у вас что-то случилось.

Почему Петр Николаевич ей поверил, он и сам сказать не смог бы. Но поверил, хотя и не сразу. То ли серые ее глаза, в которых он увидел такое же, как у него, одиночество, то ли участливый, без улыбки, голос – но вот поверил, надо же.

– Так они с мамой и встретились, – рассказывала Ирина. – Два одиноких человека перед лицом бесчеловечной системы. Мама говорила, что и он, и она больше всего именно от одиночества страдали, от того, что не с кем поговорить, некому рассказать то, что они поняли про национал-социалистов и про их власть. Это в октябре было, в сорок третьем, а осенью сорок четвертого уже я родилась. Они поженились, отец переехал к маме, у нее комната была большая на Малой Бронной, близко от того места, где они впервые встретились. Вы не удивляйтесь, Андрей Петрович, что брак их зарегистрировали, я подробностей не знаю, наверное, тот брак, с вашей мамой, он считался как отношения с нежелательным иностранцем… Ну, вы понимаете…

– Я не удивляюсь, я понимаю, – сказал Андрей. – А потом?

– А что потом. Я не все знаю, я же маленькая была. Знаю, что он писал туда, ну, вам. Не знаю, доходили ли письма…

– Не доходили, – сказал Андрей. – Мама ему тоже писала все время, но ответа не было.

– И к нам от вас письма не доходили… А потом папу арестовали. Мне четыре года было, я этого не помню, мама рассказала, когда я выросла. В справке о реабилитации написано, что в лагере было заведено новое дело на него, и по этому делу его расстреляли 17 декабря 1948 года. Но кто знает, правда это или нет. Отмечаем эту дату как день папиной смерти. Мама до его ареста работала машинисткой, потом выгнали с работы, конечно, пошла работать уборщицей, меня-то кормить-одевать надо было.

«Мне, значит, девять лет было, когда его убили, – подумал Андрей, – а я ничего не знал».

– Потом мама заболела, – продолжала Ирина. – Я как раз школу закончила и сразу тоже пошла уборщицей – надо было как-то жить. Убирала в одном учреждении, Сашу вот там встретила…

– Очень красивая была уборщица, – улыбнулся Саша.

– Ну, да, мы быстро поженились, мне восемнадцать было, Саше двадцать три, мама еще успела Катьку увидеть, уже не узнавала никого. Я ей Катьку показала, она вдруг руки протянула: «Ирочка, Ирочка». Решила, наверное, что это я маленькая, хотя и не похожи совсем. Катька в Сашу – смуглая, черноволосая, у нее в детстве вечно проблемы были из-за этого.

– Не только из-за этого, – сказал Саша, – еще и из-за моей биографии.

– То есть? – спросил Андрей.

Оказалось, что и у Сашиной семьи жизнь сложилась не гладко: отца его репрессировали в сороковом, мать выслали из Москвы, воспитывала его тетка. После разоблачения культа в 1962-м мать вернулась, получила комнату, Саша окончил историко-архивный, нашел работу, тут и Ирину встретил…

– Как вы меня нашли? – поинтересовался Андрей.

– Я же в архиве работаю, – сказал Саша. – Не в том, конечно, куда вы ходите, туда меня бы не взяли, но заходил в ваш архив к знакомому, увидел у него на столе ваш формуляр.

– А откуда вы узнали, где я в Москве живу? – спросил Андрей, хотя все его подозрения уже давно рассеялись.

– Иностранцев в основном во «Фремдгасте» селят. А вы женаты, Андрей Петрович?

– Да, – улыбнулся Андрей, – но не так романтично: не попалась мне в свое время красивая уборщица. Ее Ниной зовут, мы уже несколько лет вместе. У нас вообще женятся позже, чем у вас.

– Я уже не уборщица, – Ирина тоже улыбнулась. – Литературу в школе преподаю.

Так и появились у Андрея в Москве родственники, Ирина, Саша и их дочка Катя, и он заходил к ним всегда, когда бывал в Москве.

* * *

– Гулять идете, герр Рихтер? – спросила Андрея коридорная. – И правильно: сегодня такой чудесный вечер. Только в Москве бывают такие вечера!

Андрей улыбнулся: вечер и правда обещал быть приятным, но не из-за погоды – Андрей шел к Шереметьевым. По знакомому уже много лет маршруту, на метро до станции, которую он про себя продолжал называть «Обувная», дворами, в подъезд кирпичной пятиэтажки, на четвертый этаж…

«Как Катюша выросла», – думал он растроганно, выпутываясь в тесной прихожей из плаща, передавая Ирине пакет с подарками, пожимая руку Саше – пожатие у того было железное, мизинец правой руки как-то странно выгнутый внутрь, как коготь впивался Андрею в ладонь. «Прямо красавица. Была пигалица, стала красавица…» Глаза у красавицы при виде мешка с подарками загорелись, она взяла его, сказала спасибо и тихо отступила в свою крохотную комнатку.

Да, это был совсем другой дом – не хлебосольный открытый московский дом Ковалевых, не чопорный номенклатурный дом Рихарда, не одинокая комфортабельная холостяцкая берлога Лобанова. Две небольшие комнаты – в одной Саша с Ириной, в другой, совсем крохотной, Катя. Очень скромно, чтобы не сказать бедно, но предложение присылать деньги отвергли решительно – боялись, скорее всего: в НР гражданам не разрешалась иметь иностранную валюту, это было чуть ли не уголовное преступление.

«Да я вам энэровские рубли буду привозить!» – горячился Андрей, но сестра была непреклонна – никак не удавалось ее переубедить.

Жили Шереметьевы уединенно: Андрей бывал в этом доме каждый приезд и ни разу не видел никаких гостей и про друзей тоже не слышал. Пытался познакомить Сашу с Ковалевыми – один раз сходили вместе, но что-то Саше там не понравилось, больше не ходил, а Ирина и подавно. Как-то сказала на вопрос почему:

– Очень уж там у них разные люди бывают, Андрюша.

Объяснять ничего не стала.

Подружки были только у Кати, школьные, но и у той близких не было – так, играли вместе во дворе, а сейчас, в последнем классе, иногда делали вместе уроки, готовились к экзаменам.

– Катюша, – начал Андрей, усаживаясь за стол, – ты что грустная?

– Желтенькая маечка оказалась не того размера.

– Которую я привез?

– Да.

– Быстро растешь. Ну, ничего, в следующий раз привезу тебе правильный размер. Ты куда после школы, уже решила?

– В историко-архивный, Андрей Петрович, – сказала Катя. – Если пройду, конечно. Там конкурс большой. Но, вроде, я по квоте прохожу.

– А знакомства у нас слабенькие, – улыбнулся Саша.

– По квоте? – не понял Андрей.

– Ну да, ты забыл просто. У нас же все строго по квотам – и во власти, и в университете, – пустился в объяснения Саша. – По закону каждая этническая группа, проживающая на территории НР, имеет представительство в местных, губернских и национальных органах власти строго пропорционально ее численности в составе населения. Если, скажем, население татар шесть процентов, то и в органах власти их должно быть не пять и не семь, а ровно шесть процентов. Это у нас называется «окончательное решение этнического вопроса» – большой прогресс, Андрей, если вспомнить, что под этим понималось лет тридцать назад…

– Даже евреям выделили их одну сотую процента представительства, – сказала Ирина. – И это преподносится как великое достижение: что вы, антисемитизм, мол, это далекое прошлое, партия, мол, давно и окончательно преодолела эту детскую болезнь.

– Ну, может быть, квоты – это и неплохо, – неуверенно сказал Андрей. – Все-таки страна многонациональная, как-то надо всех примирить.

– Да зачем вообще это нужно? – вспыхнул Саша. – Нет никаких народов, есть люди. Зачем делить людей по национальному признаку? И что это вообще такое – национальность? Это же фикция!

– Нет, ну все-таки, – защищался Андрей, – в идее национального что-то есть. Если это вынести за скобки, то что остается? Голый социализм? Нет, спасибо, это мы уже проходили. Или общество потребления американского типа? Это как-то совсем безнадежно.

– Я не знаю, что остается, – начала Ирина, – но национальность – это точно фикция. Ну, вот хотя бы Шпеер, мы недавно его биографию читали, это архитектор, который строил в Берлине здание Рейхсканцелярии. Его преподносят как такого совсем немца-немца, но ведь среди его предков были и швабы, и вестервальдские крестьяне, и уроженцы Силезии и Вестфалии. Какой же он к черту немец? Что вообще значит «немец»?

– Андрей, ты не понимаешь, – заговорил Саша. – Национал-социалистический эксперимент полностью провалился, ничего позитивного построить у них не получилось. Более того, он опасен – всегда был опасен, а теперь, когда у власти эти дряхлые старцы, – опасен вдвойне.

– Все-таки в нем есть много положительного, – ответил Андрей. – Чувство единства всех людей. Чувство защищенности. Тепло человеческих отношений. Знаешь, как я это остро чувствую, когда к вам сюда приезжаю?

– Ты что, какое тепло?! – замахала руками Ирина. – Да тут у нас всякий готов соседа сожрать, все друг друга ненавидят. То, что ты видишь, – это тонкий-претонкий слой, это несколько десятков людей по Москве, ну, может быть, пара сотен… А остальные…

– Послушайте, – сказал Андрей, – у вас тут такая система, у нас там – другая. Если вообще говорить о конвергенции, о будущем объединении двух Россий…

– А кто говорит о конвергенции?

– У нас многие говорят, да и у вас.

– Это было бы ужасно, – сказала Ирина. – Вы как дети, честное слово. С кем вы хотите объединяться? С нашими бонзами?

– С русским народом! – с неожиданным для себя пафосом воскликнул Андрей. – Вы ведь тоже русские, вы ведь тоже плоть от плоти этой вашей системы.

– Да, плоть от плоти. Но не от крови, Андрей, не от крови.

– Ну ладно, – вмешался Саша, – а что будет, если у вас, например, на ваших свободных выборах победят националисты? Они ведь смогут тогда провести объединение вполне легально? И объявить у вас национал-социализм?

– Нет, в конституции написано, что ДемРоссия – демократия, а изменить конституцию никакое правительство не может. Только референдум. А квалифицированного большинства – двух третей голосов – националисты никогда не наберут.

– Но ведь они смогут изменить конституцию вполне законно?

– Теоретически да, а практически…

– Как вы не видите, Андрей Петрович? – встряла Катя. – Они же смогут сжульничать! Подтасовать результаты!

– Нет, это невозможно, – улыбнулся Андрей. – Пресса не даст, оппозиция тут же поднимет крик, подаст в суд, и правительство вынуждено будет уйти.

Опершись грудью и локтями на стол и положив подбородок на руки, Катя смотрела на Андрея снизу вверх, и в ее глазах он увидел вдруг нежность, и жалость, и презрение, и какую-то природную женскую мудрость. «Господи, – подумал весело Андрей, – ей же всего семнадцать! А что будет через два-три года? Она же всех мужиков с ума сведет!»

– Нет, папа, он не понимает! – повернулась Катя к отцу.

Ели, разговаривали обо всем на свете – нигде в Москве Андрей не чувствовал себя так уютно, так дома. Ну, понятно, сестра все-таки. И разговоры здесь были другие: все трое много и внимательно читали классику, русскую и немецкую, битком были набиты цитатами, обсуждали в основном книги, только Саша любил иногда пофилософствовать, что ему обычно прощалось, если не очень долго.

В тот раз разговор зашел почему-то про естественный отбор. Выяснилось, к неудовольствию Андрея, что он совершенно не понимает Дарвина и смешивает его теорию с идеями Ламарка, что его попытки притянуть Дарвина за уши к национал-социализму – это расизм, антисемитизм, социальный дарвинизм, расовая гигиена и совершенно неприлично, что политика тут вообще ни при чем, что Дарвин гений, потому что придумал, как мир может меняться без какого-либо вмешательства внешних сил…

– И все-таки, – вклинился Андрей, – возьмите хотя бы… Ну вот хотя бы… Ну, не знаю, какого-нибудь бедолагу. Неумный, физически слабый, почти калека, никакого толку от него никому и прежде всего ему самому. Мучается сам и других мучает. Естественный человек – я имею в виду наших предков – был защищен, то есть я хочу сказать, общество было защищено от таких неудачных экземпляров естественным отбором. Теперь наша культура стала сильна, она сильнее естественного отбора и способна содержать таких вот калек. Но зачем? Мне кажется все-таки, что мы должны как-то защищаться от таких, а то они размножатся, и цивилизация погибнет.

За столом повисла неловкая пауза, Ирина внимательно рассматривала узор скатерти, муж ее завозился, зашуршал сигаретной пачкой, нарочито медленно потянул сигарету, весь увлеченный процессом.

– Андрей Петрович, – не выдержала паузы Катя, – а вы давно Чехова перечитывали?

– Чехова? Давно, – буркнул Андрей, понимая, что опять во что-то вляпался и будет ему сейчас по первое число.

– А зря, – подняла глаза Ирина. – Ты его сейчас почти буквально воспроизвел.

– Из «Дуэли» монолог, – подхватила Катя.

– Ну и что? – удивился Андрей. – Если Чехов тоже так говорил, то почему это неверно?

– Не Чехов говорил, а один из его героев. Не слишком приятный тип, кстати.

– Ладно вам, – примирительно сказал Саша, затягиваясь. – Оставьте человека в покое. Расскажи лучше, Андрей, что у вас сейчас читают.

– У нас, Саша, как-то все читают разное, – смутился Андрей. – Я вот все больше к лекциям готовлюсь, готовиться приходится очень много, все время что-то новое публикуют, а перед студентами дураком выглядеть неохота.

– То есть модных романов, ты хочешь сказать, у вас нет?

– Модные романы, конечно, есть, и среди них есть очень неплохие, но только ты же знаешь – у нас очень сильно американское влияние, а это значит – прежде всего кино и телевидение, а если литература – то экранизации. Вот недавно вышла многосерийная «Анна Каренина», так во всех магазинах этот роман теперь лежит на самом видном месте. И покупают же, вот что удивительно.

– Как будто раньше, до экранизации, этот роман был хуже, – покачала головой Ирина.

– Не в том дело, что хуже…

– А в чем?

– Не знаю.

– Такой себе цузамменфасунг, – произнес Саша свою любимую присказку.

– Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном! – подхватила Катя с облегчением. – Андрей Петрович, ну хоть вы-то расскажите что-нибудь не про политику!

Как ни пытался Андрей уговорить Катю, чтобы называла его по имени и на «ты», она упорствовала, обращалась на «вы» и с отчеством; «дядю Андрея», хотя и вправду родной дядя, оба отвергли, как Катя сказала, из соображений эстетических, и некоторая церемонность в их отношениях сохранялась.

Спиртного в этом доме не водилось, чему Андрей всегда радовался, потому что пить в Москве приходилось гораздо больше, чем он привык. Готовила Ирина вкусно, хотя и просто, в основном пироги всякие да тушеное блюдо, носившее собирательное имя «муляка» и состоявшее из овощей, риса, картошки, иногда мяса – каждый раз состав был разный.

– Тебе не холодно, Андрюша? – спросила Ирина. – Они опять отопление отключили.

– Нет, мне тепло, спасибо, – отозвался Андрей и подумал: «Я постоянно это слышу: “нам выключили отопление”, “они все еще топят”, “вечно у них все ломается”. Как тут всегда странно говорят: они. Кто это – они? У меня в квартире я сам включаю и выключаю, сам решаю, сколько мне нужно тепла и сколько я готов за это платить. Почему у них иначе?» А вслух добавил:

– А кто это – «они»?

– Отец дьякон! – вдруг воскликнула Катя, молитвенно сложив руки и глядя на Андрея. – Простите меня, Христа ради!

– Катерина! – Ирина строго и слегка испуганно попыталась ее остановить, но Катю явно понесло.

«Почему эта девчонка постоянно цитирует, а я не узнаю?» – успел слегка раздраженно подумать Андрей и спросил:

– За что ты просишь прощения? И почему я дьякон? Опять цитата?

– За то, что я подумала, что у вас в голове идея есть! – победно закончила Катя, блестя глазами.

– Не сердись, Андрей, она у нас совсем на Чехове свихнулась, – хмыкнула Ирина.

– Я не сержусь, – засмеялся Андрей, – у нее это здорово получается, – и добавил, сам не понимая, почему: – Вчера читал вашу «Нацию» – забавная там передовица, с какой-то даже симпатией к большевикам.

– Не читайте «Уфимских губернских ведомостей», – сказала Катя. – Из них вы не почерпнете никаких сведений об Уфимской губернии.

– Опять Чехов?

– Кто же еще?

– У них в школе драмкружок, – сказала Ирина. – В прошлом году «Три сестры» ставили, Катя наша Ирину играла.

– Это младшая? – спросил Андрей, пьесу помнивший смутно.

– Да, младшая, – ответила Катя, – которая громче всех кричит «В Москву!». Очень патриотично звучит.

– Потому что не в Петербург? – догадался Андрей. – Ирина, положи мне еще муляки, пожалуйста.

– Даже самая прекрасная пища, – вмешался Саша, – принятая сверх меры, производит в желудке что?

– Боль, икоту и чревовещание! – радостно откликнулась Катя, и Андрей понял: снова Чехов, которого Андрей помнил плохо, а поучаствовать в трепе хотелось, поэтому он, поднатужившись, ввернул, что помнил:

– Относительно женщин автор остается при своем национальном мнении.

– Ты знаешь Зощенко? – вздернула брови Ирина. – Мы «Сентиментальные повести» вслух читали по вечерам в прошлом месяце.

Вставать из-за стола не стали – в этой квартире вся жизнь происходила на кухне – просто убрали посуду, смахнули с клеенки крошки и остались сидеть, где сидели. Поговорили еще, потом Катя, как часто бывало, принесла из комнаты гитару, села в углу, закинула ногу на ногу, пристроила гитару на колене… Пела она неплохо, чисто и негромко, играла прекрасно.

– Это твое сочинение? – спросил Андрей после одной из песен.

– Что вы, Андрей Петрович, это у нас в Москве есть такой молодой парень… Ужасно талантливый, по-моему.

(На другой день Андрей все время бубнил привязчивый мотив, из слов же помнил только «уйти труднее, чем остаться, сломаться проще, чем согнуться…». «Наверное, я неправильно запомнил, – думал он. – Почему? Согнуться ведь проще! Согнуться легче, чем сломаться? Что легче на самом-то деле? Для меня, впрочем, это вопрос совершенно философский, в отличие от моих московских знакомых». Так ему тогда казалось.)

– Хорошо у вас, – сказал Андрей, – мне пора, к сожалению, уже полдесятого, а в двенадцать поезд.

Тут случилась неожиданность: когда Андрей встал, Саша вдруг сказал: «Давай провожу». Никогда не провожал, всегда прощались на пороге…

На лестнице, между третьим этажом и вторым, Саша внезапно остановился, приложил палец к губам, достал из кармана плотный толстый пакет, размером со стандартный почтовый конверт, завернутый в газету, молча протянул Андрею, показал жестами – в карман, во внутренний карман! Убедился, что пакет благополучно спрятан. Вышли на улицу, пошли к метро.

– Ты это здесь не разворачивай, – наконец заговорил Саша. – Спрячь хорошенько, дома прочитай. И если получится – напечатай.

– Что это? – спросил Андрей.

– Сам увидишь. Только помни – это очень опасно. Не для тебя – для меня. Для Ирины. Для Кати. Такой себе цузамменфасунг, – глянул умоляюще. – Только тебе могу доверить.

– Все-таки – что это?

– Роман, – ответил Саша, – про нашу жизнь роман.

– Чей?

Саша не ответил, и Андрей догадался, чей.

В гостинице Андрей хотел было развернуть пакет, посмотреть, что там внутри, но вспомнил Сашины глаза и решил не рисковать: кто их знает, может, у них здесь не только микрофоны, но и смотрят как-нибудь, что в номерах происходит. Подожду до Питера, там-то точно безопасно.

Так ему тогда казалось.