Да, 1960 год. Весной 1959-го Андрей закончил бакалавриат, а в сентябре 1960-го пришел на занятия уже магистрантом. Отпустил для солидности бородку (носил года два, потом сбрил навсегда), мучительно выбирал тему диссертации. В том же году познакомился с Верой-маленькой.

Поначалу она, собственно, была просто Вера – представилась, протянув узкую ладонь, оказавшись рядом с ним на первом заседании «Дрекслеровского кружка» – были такие в конце пятидесятых, очень модные, вся студенческая молодежь ходила изучать классиков национал-социализма. Познакомились, особого внимания Андрей на нее не обратил, да и Вера на него, кажется, тоже. Так и шло, пока однажды девушка не попросила Андрея – он шел в библиотеку – сдать заодно и ее книги. И дала свой читательский билет. Идя через двор, Андрей глянул на крохотную фотографию в билете и обомлел – на него смотрела какая-то другая Вера, как будто фотография проявила в ней что-то – то ли прошлое, то ли будущее. Слова для описания просились какие-то тургеневские: нежный овал, чистый взгляд, высокий лоб… Как-то не по-современному уложенные волосы, глаза… Объяснить этого Андрей не умел, но и оторваться от фотографии не мог, только повторял про себя неизвестно откуда всплывшую фразу: «Вот выдумал Господь игрушку – женские глаза…» Так и стоял посереди двора со стопкой книг под мышкой, глядя на Верин читательский билет, пока проходивший мимо приятель не вывел его из транса:

– На что это ты уставился?

– На свою жену, – буркнул Андрей и двинулся дальше, отстраняя рукой расспросы и не отводя взгляда от фотографии.

Пришли белые ночи, Андрей с Верой много гуляли, любуясь волшебным рассеянным светом, желтым Адмиралтейством за рекой, рассказывая наперебой друг другу свои недолгие жизни, наперебой же объясняясь в любви к городу и через город – друг к другу, держась за руки, прижимаясь друг к другу и шалея от прикосновений.

Верой-маленькой Вера стала с легкой руки няни Зои. По-русски Зоя так толком и не выучилась говорить, хотя в супермаркете объяснялась свободно и на Андреевском рынке торговалась со страстью. Говорила в основном по-французски, правда, чем дальше, тем меньше вообще говорила. Спросила однажды Андрея: «Вера скоро придет?» Андрей решил, что про мать, тогда Зоя уточнила, нет, Vera la minuscule[16]. Андрей рассмеялся: «Почему крошка? Почему не la petite[17]?» – «Потому что она именно minuscule», – решительно ответила Зоя, чем и узаконила Верино присутствие в доме.

Квартира была большая, места всем хватало, и когда Вера-маленькая окончательно перебралась из общежития к Андрею, почти ничего в размеренном распорядке их жизни менять не пришлось. Няня Зоя поначалу ворчала, что живут невенчанные, но быстро смирилась – полюбила Веру. Мама же смотрела на все спокойными понимающими глазами и никаких нотаций не читала никогда. Живут и живут, пусть живут, если любят друг друга.

Тем временем мир менялся, довоенные правила и мысли уходили, им на смену шли другие. В университете что ни день, что-то происходило: то Сорокин объявлял в истфаковском амфитеатре публичную лекцию «Социология счастья», на которую студенты сбегались толпами, сидели на ступеньках, стояли на подоконниках и в проходах, то студкомитет звал на демонстрацию против американских военных баз и ядерных испытаний, и надо было идти, потому что не идти было невозможно; то опять Дрекслеровское движение, семинары, изучение классиков. Года до 1963-го Германия, все немецкое, да и сам национал-социализм были очень в моде – великая страна, великая культура, великая идея, победившая чудовище большевизма, – как тут не поучаствовать во всех пикетах, митингах, демонстрациях? Андрей нарисовал, совершенно самостоятельно, портрет основателя немецкой рабочей партии Карла Харрера, довольно похожий, уши только не очень получились, и с удовольствием носил его на все демонстрации, а в паузах между демонстрациями портрет, прикрепленный к палке, стоял на почетном месте в их с Верой комнате, в углу.

Первый год магистратуры пролетел как-то незаметно. Тему Андрей выбрал давно и защитил успешно, но времени на занятия почти не оставалось, и когда в мае 1961-го он с трудом, еле-еле сдал переходные экзамены, стало понятно, что градус политической активности пора слегка снизить.

Что-то происходило и в душе Веры-маленькой: раньше она на правые газеты совсем не обращала внимания, смеялась над их попытками поставить под сомнение чистоту и святость национал-социалистических знамен – мода есть мода, особенно в молодости, да и демократическая реальность, их окружавшая, на идеал никак не была похожа. А тут вдруг стала приносить домой «Новое время», читать Андрею вслух репортажи из Германии, очерки о жизни в РНР… Информация едва пробивалась, да и верилось с трудом в те ужасы, которые писали про Германию и ее сателлитов в последние годы жизни Гитлера. Да и после: и про «окончательное решение еврейского вопроса» – жуткую кампанию, развернувшуюся через несколько лет после войны, и про то, что вытворяло гестапо в Польше и Украине, в Дании и Голландии…

Но рубежом для них обоих стала все-таки, наверное, статья в «Ведомостях» про канал «Балтика – Дунай». От Дессау на Эльбе до Регенсбурга на Дунае, триста восемьдесят километров широкого судоходного канала, выкопанного за три года вручную, кирками и лопатами, а копали – заключенные исправительных лагерей… Автор писал, что никто не знает, сколько десятков тысяч человеческих жизней сожрало это чудовищное предприятие, и что, кроме туристических пароходов, по этому каналу никто не ходит, потому что непонятно, куда и зачем по нему плыть. Но особенно Веру поразил пересказанный автором разговор с берлинским стариком, бывшим охранником на строительстве канала. «Ну, да, – говорил бывший охранник, – много людей умерло. Одни люди, знаете ли, умирают, другие – рождаются. Закон жизни, знаете ли. Зато канал – вот он, он века будет стоять».

– Нет, Андрей, ты понимаешь, что он говорит?! Какая-то широченная канава для него важнее человеческой жизни! Тысяч жизней! Что же это за строй такой?

Изрядно к тому времени запылившийся портрет Карла Харрера был под покровом ночи тихо снесен на помойку, на дрекслеровские семинары ходить перестали, а тут еще серия разоблачительных публикаций в «Новом времени» – в Англию сбежал высокопоставленный сотрудник Nations Sicherheit, германской нацбезопасности, и успел дать несколько интервью, пока его не достали коллеги. Оказалось, что за парижскими, лондонскими и петербургскими студенческими демонстрациями против войны, за всеми антиамериканскими протестами стоят германские и московские спецслужбы. В Петербурге прошли аресты, суды. И хотя далеко не все активисты в эту историю поверили, накал был уже не тот. Тут как раз у Андрея и Веры подошло время магистерских защит, и стало как-то совсем не до политики. Да и возраст – не восемнадцать, когда мир кажется простым, по двадцать два уже.

Окончили магистратуру, получили дипломы, покрасовались в мантиях и шапочках на радость родным. Верина мать и тетка приехали на церемонию из Архангельска, тогда она и представила им Андрея. Вроде, понравились друг другу. Осенью 1962-го оба поступили в аспирантуру, как ее по старинке называли, официально – PhD-программа. Вера – по экономике, Андрей – по политической истории. Все шло хорошо, оба стали понемногу подрабатывать, со свадьбой решили не спешить – и правда, куда спешить?

А потом пришел тот страшный 1963 год, и мир вокруг Андрея рухнул.

Спустя много лет, он печально думал: «А хороший был мир. Уютный». По вечерам особенно, когда все – мама, Зоя и они с Верой – собирались в гостиной, читали, болтали, просто сидели. Вера-маленькая – на диване, поджав ноги. Мама – в своем любимом кресле, накинув на плечи шаль и закрыв колени пледом, – что-то стала последние годы мерзнуть. Зоя – всегда на жестком стуле, поближе к выходу, хоть и не требовал никто уже давно ничего подать-принести, давно член семьи, а не нянька, но всегда первая срывалась с места. И Андрей – спиной к окну, боком, закинув ногу на подлокотник жесткого деревянного креслица… Хороший был мир.

Тот ноябрьский вечер Андрей всю жизнь помнил буквально по минутам – что делал, что думал в полседьмого, когда понял, что Вера-маленькая опаздывает, и почему-то очень забеспокоился. Как ходил на кухню, бессмысленно ставил чайник, забывал, Зоя ворчала, снимала чайник с плиты… Как без четверти восемь рванулся было одеваться и куда-то бежать, и как мама, необычно бледная, сказала ему в спину: «Куда ты пойдешь?» А он ответил: «Встречать ее».

И как прошел десять метров от церкви до угла, как стоял на углу, вглядываясь в ноябрьскую питерскую темень, как в свете фонарей три девушки прошли мимо в зеленых пальто, не как у Веры, но издали похоже… И как вдруг сзади его окликнула по-французски Зоя: «On téléphone. Звонят».

Почему Веру-маленькую отвезли в детскую больницу Марии Магдалины, он так никогда и не узнал. Наверное, потому, что ближайшая. А может быть, потому, что и правда minuscule – и то сказать, обувь носила тридцать третий с половиной, вечной проблемой было найти хоть какие-нибудь туфли. Андрей пробежал Первую линию бегом, свернул по Малому на Третью, вбежал в больницу. Еще ничего не понимая, кричал врачу: «Что с ней?! Как она? Я хочу ее видеть!»

За бликами очков глаз доктора было не видно, но голос его ничего хорошего не сулил, и Андрей вдруг все осознал, замолчал, ссутулился, сел на стул в коридоре.

– Надежда есть, – говорил доктор, нависая над ним. – Надежда всегда есть, но состояние очень тяжелое. Три ножевых ранения в грудь, вы понимаете, задето сердце. Мы делаем что можем.

– Можно, я тут посижу? – спросил Андрей.

Надо сказать, что полиция сработала на удивление четко, напавшего на Веру-маленькую ублюдка поймали к утру, и к утру же она умерла. К тому времени раны зашили, Веру перевезли в палату. Андрея к ней пустили, он сидел, смотрел на многочисленные трубки, воткнутые в нос, в вену, еще куда-то в грудь, держал Верину холодную руку, смотрел на бледное, как-то вдруг постаревшее лицо, молился – никогда до этого не молился, но с тех пор запомнил: помогает, даже если не помогает. Вера в сознание не приходила, но часов около четырех вдруг открыла глаза, сфокусировала взгляд на Андрее, и он ощутил легкое пожатие руки. И все. Монитор над кроватью тенькнул, зубчатая линия спрямилась… Он еще посидел, надеясь на что-то, но тут вбежали врачи, его оттеснили, обступили Веру… Через минуту один из врачей распрямился, повернулся к нему и сказал: «Мне очень жаль».

1964-й впервые решили не встречать. Не накрывать большой стол белой скатертью, не ставить на стол семейный зеленый хрустальный графин, невесть как переживший все потрясения. Не было настроения праздновать: мама болела, Зоя молчала, у Андрея все валилось из рук, ничего не мог делать, двух страниц подряд не способен был прочесть. Вспоминать ту зиму Андрей не любил, хотя иногда воспоминания накатывали такие яркие и точные, что он даже жмурился. Как он на углу высматривал Веру-маленькую, а рядом стояла припаркованная оранжевая машина, и он еще подумал, что она подошла бы по цвету к ее зеленому пальто. Как умерла мама, и как ее выносили из квартиры два тщедушных с виду санитара и грузили в скорую – сноровисто так грузили, ловко, а он бежал рядом, мешая им, и все время боялся, что уронят. Как на похоронах матери, после отпевания, когда гроб уже поставили у могилы, к Андрею подскочила нищенка и зашептала, брызгая слюной в ухо:

– Денежку-то, денежку в гроб положил ей?

– Зачем? – брезгливо отстраняясь, спросил Андрей.

– Ей надо. Душа же на всю жизнь уходит. Много не клади, ей там вверх, в гору идти, а немного надо положить, обязательно.

Андрей тогда, конечно, ничего в гроб класть не стал, нищенке сунул какую-то купюру, но неприятное чувство долго не отпускало – будто пожалел для матери денежку…

Это был март, а в апреле захандрила Зоя. Андрей уже давно заметил, что она сильно похудела, полные руки, которые он помнил с детства сильными и мягкими, как-то ссохлись и сморщились – Зоя поднимала их к глазам, печально смотрела, показывала молча Андрею – вот, мол, во что я превратилась. Съездили, сделали анализы, подтвердилось то, что они оба и без анализов уже знали. Болей не было совсем, Зоя просто лежала целыми днями, молчала, дремала, иногда садилась на кровати, иногда бродила по квартире, старалась что-то прибирать по привычке. Андрей приносил ей еду – что она там ела, название одно, что еда, – заходил по вечерам, вернувшись из библиотеки, сидел с ней.

Болела Зоя недолго, в начале июня однажды вдруг сказала Андрею по-русски: «Позови врача». Андрей вызвал скорую, Зою увезли, наутро он пришел к ней в больницу, она лежала вдруг резко похудевшая, восковая, с заострившимся носом, голова повязана платком – никогда платков не носила. Андрей посидел у постели, понимая, что вот и кончилась его привычная жизнь, что он остался один и что его ждет впереди – неясно. Почему-то вспомнилось, как несколько лет назад Зоя сказала ему, как завещание – по-французски, она с ним всегда говорила по-французски: «Запомни, мой мальчик, в чьи бы глаза ты не смотрел, ты всегда смотришься в зеркало. Запомни».

– Je n’oublierai jamais, няня, je ne t’oublierai jamais[18]…