– Я читал твоё досье, – с улыбкой в голосе проговорил англокекс, будто отвечая на мой невысказанный вслух вопрос. Телепат он, что ли? – На самом деле, мне пришлось выучить его практически наизусть. С того момента, как я занял кресло директора, именно вы с сестрой стали моей главной головной болью.

Я знала, что на каждого ученика Исправы заводилось личное дело, куда на протяжении всего обучения вносились пометки – как положительные, так и отрицательные. В дальнейшем это досье влияло на то, какую должность мог затребовать для себя выпускник. Редко, но случалось, что, отслужив некоторое время в воинстве, нефилим переходил на другой пост, например, в управленческом аппарате. В таком случае хорошая школьная характеристика оказывала большое влияние на итоговое решение о переводе или новом назначении.

– И что же там написано? – вскинула я бровь, задаваясь вопросом, чем именно заслужила такое пристальное внимание к своей персоне, не сумевшей отличиться какими-либо заслугами.

Мне довелось видеть личные дела других учеников. Вломилась как-то на спор в директорский кабинет ещё во времена средней школы. Но что было указано в моём я понятия не имела. Так и не успела добраться до заветной папочки. Да не особенно-то и стремилась, потому что про собственные косяки мне было известно лучше других.

Блейк поудобнее устроился в кресле, словно готовясь к длительному повествованию. Вытянул вперёд длинные ноги, сложил руки на животе и с блуждающей по лицу высокомерной ухмылкой начал:

– Эммануэль Доминика Кьеллини.

– Ненавижу это имя, – прервала его я с раздражением.

– Какое из? – криво изогнул мужчина губы. Кажется, всё, что меня злило, вызывало у него смех.

– Оба два, – ответила я, чувствуя, что с каждой минутой он бесит меня всё сильнее. – Но первое – в особенности.

– Почему? – перестал улыбаться мужчина. Его действительно заинтересовал ответ.

Решив, что ничего опасного в этом нет, я ответила:

– Оно мужское, ещё и библейское, производная от Иммануила.

– Ты что, из религиозной семьи? – вопрос был неожиданным.

От неожиданности я и заявила честно:

– Я из семьи, члены которой неспособны и двух часов провести в одном помещении, чтобы не начать швыряться друг в друга хрустальными бокалами!

Блейк помолчал, разглядывая собственные ноги, а потом заметил без насмешки:

– Я знаком с твоим братом. И матерью.

Ещё до встречи с Эдвардом Дельвигом, единственным наследником последнего королевского рода нефилимов, которые остались последними потому, что две другие ветви нещадно выкосила нечисть, у моей мамы случился непродолжительный роман. В принципе, все романы моей матери были непродолжительным, но конкретно этот закончился рождением сына, которого назвали Джио. Оставив первенца на попечение своих родителей, мамуля вернулась в школу, закончила её, а после стала легендой воинства. Одна из лучших, пример для подражания, практически икона! Она перебила столько нечисти, что тому, кто возьмётся писать её биографию, придётся здорово попотеть, пересчитывая все боевые заслуги мамули. От трудов на благо общества она оторвалась ещё лишь раз – чтобы родить меня. Потом история повторилась: родительница, обожающая наступать на одни и те же грабли, передала меня в руки бабушки и дедушки, и отправилась выполнять свой долг. Видимо, быть хорошей матерью своим детям она за долг не считала.

– Их многие знают, – я отвернулась к иллюминатору и принялась с повышенным внимание рассматривать трещину в стекле.

– Джио и Лиза Готти, – Блейк продолжил развивать не самую приятную для меня тему. – А почему у тебя другая фамилия?

– Это дедушкина фамилия, – с неохотой признала я.

– Так, что-то я запутался в твоих родственниках, – настойчивости нового директора можно было только позавидовать, а вот у меня ковыряться в семейной истории желания не было.

– Готти – фамилия отчима, – нехотя ответила я. – Мама вышла за него замуж тринадцать лет назад. Брату он заменил отца, поэтому Джио тоже стал Готти. Меня же изначально записали на фамилию Кьеллини, так дедушка настоял.

– Я не знал, что твоя мать замужем, – его слова прозвучали странно, так, словно он удивлялся отсутствию какой-то информации о хорошем знакомом.

Обернувшись к нему, я с вызовом бросила:

– А что такое? Имел на неё планы? – и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Так не тушуйся! Мамуля у меня шустрая, может и с тобой успеет под венец сбегать!

– Придержи язык, – одёрнули меня таким тоном, что я запнулась на полуслове. – Твоя мать меня не интересует в том смысле, который ты уже успела нафантазировать.

– Очень на это надеюсь, – нахохлившись, я сложила руки на груди. – Если ты станешь моим отчимом, я застрелюсь.

Неожиданно мужчина расхохотался. Приятным таким, светлым смехом.

– Что так?

– Я – самое большое разочарование моего звёздного семейства, – ответила с безрадостной улыбкой, наблюдая, как резвится Блейк. – Ещё одного участника феерически фальшивой постановки под названием «Семья», который будет потряхивать у меня перед носом своими заслугами и тыкать пальцем в мои провалы я не перенесу. Лучше уж сразу засуну себе электрошокер в задницу!

– Ты не пыталась быть менее грубой? Знаешь, это выглядит странно, когда семнадцатилетка ругается хуже запойного сапожника.

– Мне почти восемнадцать! И может быть, я и есть запойный сапожник, – с фальшивым весельем развела я руками, мол, посмотри на меня, кто я, если не тот самый мастер каблука и колодки, всю жизнь ремонтирующий башмаки для господ?

– Для сапожника ты слишком… – начал Блейк, но почему-то умолк на середине предложения.

– Слишком что? – не выдержала я.

– Слишком умная, – закончил нефилим, но мне показалось, он сказал не то, что хотел.

– По-твоему, все сапожники тупые, что ли? – оскорбилась я. – И с чего ты решил, что я умная?

– Это написано в твоём личном деле, – с хитрым блеском в глазах ответил Блейк, окончательно сбив с толку.

Личное дело, точно. Уже совсем забыла про него. Так много мыслей в голове.

– Прежний директор, мистер Уилсон, был не самым большим специалистом в области оценки умственных способностей своих учеников, – фыркнула я. – Да и в любой другой области он тоже был сильно так себе.

Блейк уставился в мои глаза долгим взглядом и, когда желание куда-нибудь уползти стало почти невыносимым, произнёс:

– Я доверяю мнению мистера Уилсона. И всему остальному, что написано в папке с твоим именем.

– Да ладно? – шумно выдохнула я, сбрасывая напряжение. – И что же там написано? Что я по ночам ловлю и потрошу хорьков?

– Позволь, я зачитаю, – любезно предложил Блейк и полез во внутренний карман пальто. Выудив из-за пазухи несколько светло-коричневых листков, сложенных в четыре раза и изрядно помятых, он расправил тонкую бумагу и пробежался глазами по отпечатанным строчкам, таким мелким, что с моего места они больше походили на муравьиные следы.

– Итак, общая характеристика. «Отрицательные качества: неустойчивый эмоциональный фон, болезненно-взрывной темперамент, склонность ко лжи, социопатии и насилию по отношению к сверстникам, – на этой фразе я со стоном прикрыла глаза ладонью. – Подвержена острым вспышкам гнева, в момент которых неконтролируема. Свойственны замкнутость, резкость в общении, циничность, язвительность, бестактность и хамство».

– Сколько у меня достоинств, просто не счесть! – ехидно вставила я.

– «Часто игнорирует правила, в жизни школы не участвует, при обучении проявляет небрежность, безразличие и лень. Была замечена за курением сигарет на территории учебного заведения. Являлась инициатором несанкционированных сборищ школьников, сопровождавшихся употреблением алкоголя».

– Так, вот как теперь называются вечеринки! – вновь подала я голос. – Несанкционированные сборища! А бывают санкционированные?

– «Участвовала в потасовках, часто выступая зачинщиком и провокатором», – упорно продолжал читать Блейк, не поднимая глаз.

– Человека с мозгом африканского бабуина способно спровоцировать всё что угодно, – заявила я, украдкой показав воздуху язык. – Даже мятый носовой платочек. Я здесь причём?

– Дальше идёт перечисление твоих подвигов, я с ними успел ознакомиться лишь кратко, оставив подробное изучение на потом. Вот сейчас как раз этим и займёмся, – словно не замечая моих слов, сообщил нефилим, утыкаясь в следующий лист. – В девять лет во время летних каникул ты сбежала из дома, но спустя два дня была поймана полицией в аэропорту, когда собиралась улететь на Ямайку.

– Каникулы были скучными, – поджала я губы. – Невозможно четыре недели подряд разгадывать судоку с дедулей и не рехнуться. Я удрала, потому что переживала за состояние своей психики!

– Через год ты нанесла тяжёлую травму Рику Кормаку, сломав мальчику ногу в двух местах, – не унимался англокекс.

– Ничего я этому верблюду плюгавому не ломала! – всплеснула я руками. – Нужен он мне был как рыбке зонтик! Это он хотел меня ударить, замахнулся, потерял равновесие и вместо меня пнул стенку. Вот и сломал ногу, а на меня потом всё повесил, потому что не хотел выглядеть совсем уж идиотом, хотя поздняк метаться было!

Блейк выслушал с каменным лицом, пару раз моргнул, давая понять, что ещё не до конца превратился в истукана и вернулся к своим заметкам:

– В тот же год ты жестоко напугала группу школьников во время празднования Дня Всех Святых, доведя двух девочек до нервного срыва.

– Какие все нежные! – фыркнула я. – Подумаешь, перестаралась с реалистичностью хэллоуинского костюма, всего делов-то!

Блейк присмотрелся к написанному, а после проговорил:

– Здесь сказано, что ты была обмазана кровью и, будучи голой, волокла за собой по коридору отрубленную лошадиную голову.

Во взгляде, обращённом ко мне, заплескалось изумление пополам с неверием в то, что он только что прочитал.

– Во-первых, – я начала загибать пальцы, – это была не кровь, а театральная краска. Во-вторых, я была не голая, а в плотно прилегающем комбинезоне телесного цвета. В-третьих, это была не настоящая голова, а всего лишь муляж! У нас тогда был конкурс на самый страшный образ! Я изображала Немезиду! В очень вольной трактовке…

– Удивительная… фантазия, – подвёл итог Блейк, сведя у переносицы густые брови. – А как ты объяснишь поджог ёлки в главном зале в канун Рождества? – и перед моим лицом потрясли кипой шелестящих листочков.

Отодвинув листочки в сторону, чтобы они не елозили по носу, я покаялась в собственных ошибках:

– Пыталась запустить фейерверк. Неудачно.

– Фейерверк? – переспросил нефилим, который в этот момент поставил под сомнение утверждение о моих умственных способностях. – В помещении?

– На упаковке не было написано, что его нельзя запускать в доме! – принялась защищаться я.

– А что там было написано? – вкрадчиво поинтересовался мужчина.

Я надулась.

– Не знаю, там всё было на китайском… или на вьетнамском! Я не понимаю эти азиатские иероглифы!

Послышался вздох, в котором я услышала призыв к терпению.

– Ещё через год ты угнала мотоцикл, принадлежавший одному из сотрудников школы. Не справилась с управлением, сбила служащую библиотеки и снесла собой несущую стену, что привело к обрушению крыши, – на меня вновь перевели удивлённый взгляд. – Странно, но здесь написано, что ты отделалась ушибом мягких тканей и лёгким сотрясением.

– Стенка была тонкой, – невозмутимо поведала я. – А мои кости – крепкими. Но за байк, кстати, пришлось заплатить. Это был Дукатти. Бабуля меня потом на год лишила карманных денег.

– Неплохой вкус у владельца, – цокнул языком нефилим, а я вдруг испытала радость от того, что он понял меня с полуслова.

Правда радость была очень короткой, практически мимолётной.

– Но зачем ты во время драки с вампиром проломила его головой подоконник?!

Накатили мрачные воспоминания.

– Эван Паркер. Я его побила, потому что он был… идиотом! И засранцем!

– Нельзя за это бить, – так, словно объяснял азбуку умственно отсталому ребёнку, проговорил Блейк. – Тем более, тех, кто слабее тебя.

– Я бью, – пожала я плечами. – Особенно, если обозначенные засранцы доводят до слёз мою любимую сестру. А по поводу того, кто слабее – это ещё разобраться надо, я или этот гоблин, в котором уже тогда было почти два метра роста и вес откормленной свиньи. Хотя… он и сам был этой самой свиньёй!

И рассмеялась над собственной шуткой.

Но Блейк даже не улыбнулся.

– Никогда не задумывалась, что окружающих можно не только бить?

– А ты разве не такой же? – прямо спросила я, без притворства и без изображения недалёкой девочки, у которой просто много энергии и очень болтливый язык. Указала на результат его стараний, то есть, на оставленные им же отметины, успевшие налиться тёмно-фиолетовыми оттенками. – Ты в точности как я. И знаешь это. Просто… притворяться всегда проще, чем быть настоящим. Для последнего требуется смелость.

Повисло неудобное молчание. И пока Блейк изучал мой профиль, я глядела в окошко, ковыряя обшивку сидения.

– Что у нас ещё осталось? – пробормотал нефилим через несколько минут, очевидно, решив, что моё лицо – не произведение искусства, чтобы пялиться на него вечно. И вернулся к увлекательному перекапыванию лопаткой моего прошлого. – В четырнадцать лет ты взломала школьную базу данных, подменив результаты итогового теста всего потока.

– Тесты всё равно были бестолковыми.

– Потом устроила погром в кабинете биологии, уничтожив несколько ценных экземпляров реликтовых растений.

– Да кто ж знал, что те два корявых пенька на самом деле стоят как королевская тиара!

– В апреле ты запустила в школьную сеть программу, заблокировавшую работу администрации на несколько дней.

– Это был опытный образец, – фыркнула я. – Надо же было на ком-то испытать.

– Позже ты была уличена в переписке с группировкой, совершившей несколько успешных кибератак на крупные правительственные сайты.

– Я не знала, что тот парень был хакером! У него, знаешь ли, не имелось приколоченной ко лбу таблички!

– Вскоре, – не обращая на мои слова никакого внимания, продолжил нефилим, – в школе произошёл взрыв, разрушивший одну из галерей в главном корпусе.

Я затихла, потому что это уже был очень серьёзный поступок, ни в какое сравнение не идущий со всеми остальными.

Скосив на меня глаза, мужчина заметил:

– Виновных установить не получилось, как и доказать твою причастность к произошедшему.

Постаравшись выдохнуть не так очевидно, я напустила смелости в глаза и заявила:

– Конечно, не доказали, потому что я не имею никакого отношения к этой истории!

– Но тебя подозревали, – с коварством, затаившимся в уголках губ, напомнил нефилим.

Я пожала плечами.

– Про презумпцию невиновности слышал? Подозрения не имеют никакого значения, пока вина не доказана в суде!

– А год назад, в конце зимы ты вместе со своей сестрой самовольно покинула школу и скрылась в неизвестном направлении.

Я прикусила язык и отвернулась.