В наш первый день в Пустом городе я поцеловал Марго. Наверное, скажи мне кто-нибудь такое перед отъездом, я задержал бы рейс по случаю внезапной тошноты. А то может и вовсе никуда не поехал бы. Но правду говорят, что Пустой город – странное место, и в нем происходят действительно ужасные вещи. Даже такие.

Но первые часы после приезда и перед самым закатом мы выгружали сумки, доставали припасы и как могли организовывали лагерь. Работа шла бы гораздо быстрей, если бы Дмитрий Александрович оказывал хоть какую-то помощь, а не ограничивался пространными и совершенно бесполезными советами. Он что-то долго обсуждал с водителем и судя по отсутствию смеха, вопрос был непростой. А мы просто сгружали тюки и сумки из багажника в центр площади прямо на гранитную плитку и изредка поглядывали на фонтан, над которым застыл бордовый шар солнца. Поначалу каждый шаг отдавался эхом в привыкшим к абсолютной тишине громадах зданий и становилось неуютно, словно город намекал раскатами отраженного грохота, что нам тут не место. Ни нам ни нашему лагерю. Но постепенно мы перестали обращать на такие мелочи внимание. Гора сумок и ящиков росла, наши крики становились все громче.

– Продукты и воду отдельно! – командовала Вика из-под своего не по погоде пушистого капюшона. – То, что может быстро испортиться кладите в один пакет.

– Будет сделано, шеф, – салютовал Егоров и взваливал на плечи по два тюка.

– А тут что булькает? Я же сказала – воду отдельно! – она запнулась и добавила тише. – Да, простите. Все в порядке.

– А почему нельзя просто в один из домов заселиться? – недоумевал Кислов. Он стоял в центре наполовину собранной палатки и держал в руках две трубки, которым никак не мог найти применение.

Дмитрий Александрович оторвался от беседы, сказал что-то про нельзя и погрозил кулаком.

– Очень доходчиво, – вздохнул Кислов и сокрушенно взглянул на трубки.

– Кажется они вообще не отсюда, – сказала Лиза и опустив тяжелую сумку на землю уставилась на меня. – Эй, герой-любовник, ты нам помочь случайно не хочешь?

Я не хотел и показывал это всем видом, но Лиза развела руками. Читалось как – «Ну и? Чего мы стоим и смотрим?»

Подошедший Марк похлопал меня п спине.

– У каждого своя судьба. Тебе ставить палатку, а мне идти искать и клянчить сигареты для… Как ты его называешь?

– Рум.

– Точно. Надо бы запомнить.

Лиза вручила мне детали от палатки и хохотнула.

– Рум? Надо бы тоже запомнить. Эй, братишка, ты слышал?

У нас оказалось четыре палатки на одиннадцать человек. Но фактически их было три, так как одна совсем маленькая предназначалась, видимо, Дмитрию Александровичу. Я поморщился, с надеждой взглянул на близкие и запретные окна пустых квартир. В их стеклах догорало солнце. Конечно, тренер был прав – располагаться в квартирах опасно, холодно и как минимум неэтично. Они много лет терпеливо ждали своих хозяев, медленно разрушались от суровых зим и холодных дождей. Возможно, в каких-то из них еще сохранились вещи, брошенные книги, забытые игрушки – следы прежних жильцов.

Говорили, что в пустом городе не живут даже крысы. Может легенда. Нужно было спросить у Марка. Теперь я воспринимал Марка как крупного специалиста по городу, хотя его тетрадка на вид и не внушала большого доверия. Какие-то статьи, сомнительные фотографии… Я поймал себя на мысли, что завидую ему. Марка можно было гонять за сигаретами и заставлять таскать чужие вещи сколько угодно, но поставь его перед собой и скажи – вот Марк – специалист по Пустому городу, и это будет правда. Поставь рядом меня – останется подумать, почесать макушку и пожать плечами – и это тоже будет чистая правда. Даже набор мелков я ухитрился забыть дома и теперь смотрел на оранжево-красные блики в стеклах высоких домов под свинцовым небом, смотрел и пытался хотя бы запомнить их.

– Мы тут где-нибудь припасы раздобудем? – раздался голос, адресованный явно не мне. – Одеял и топлива для печки мало.

– А в библиотеку можно будет зайти? – это уже Марк подал голос.

– А в квартиру или магазин? Ну, это просто ради любопытства.

Дмитрий Александрович встал в центре недостроенного лагеря и раскинул руки.

– Да. Нет. Нет, – он застегнул молнию на куртке до самого подбородка и натянул на уши тонкую шапку. – так, собрались все! Говорю один раз, чтобы не было лишних вопросов. По городу мы разбредаться не будем. Держимся лагеря и друг друга. Сегодня ночь проведем в палатках. Утром после завтрака отправимся на центральную площадь – тут недалеко. Еще, если получится, покажу вам Глефу – самое высокое здание в городе. Может быть, даже поднимемся наверх. Затем переберемся ближе к порту. Посмотрим на старые корабли в терминале. Поверьте, там есть на что посмотреть. Через пять дней за нами вернется автобус. Утром. К этому времени быть уже собранными, накормленными и бодрыми.

– Почему посмотреть дома нельзя? – без особой надежды в голосе спросил Кислов.

– Дома могут быть в аварийном состоянии, – сказал Дмитрий Александрович словно по заученной методичке. Сияющие в лучах заката целые стекла высоких и прочных зданий никак не подтверждали его слова. – Кроме того, тут могут бродить собачьи стаи. Так что, никаких походов за лагерь без моего разрешения.

Легкий разочарованный гул снова пресек его бодрый голос.

– Тут я слышал разговоры и топливе для печки. Так вот, у меня есть пара топоров и целый парк засохших кленов поблизости. Могу предложить кое-что поинтереснее и повеселее печки.

Разговоры о костре быстро развеяли недовольство и скуку. Пропали даже вопросы о том, почему мы остановились именно тут, а не где-нибудь в центре города. Впрочем, это и так было понятно. Метрах в ста от лагеря красовалось белое, хоть и сильно побитое непогодой здание общественного туалета, которое снимало главный бытовой вопрос и давало видимость уюта и обустроенности.

Я выбрал себе защищенное от ветра место под бетонным козырьком какого-то строения, похожего на остановку, бросил на тротуарную плитку раздобытый плед и забился в угол, положив рюкзак на колени. Очерченный краями козырька и бетонных стен прямоугольник казался экраном, в котором застыло ночное фиолетовое небо с крупными звездами. Неровные крыши домов темнели на его фоне нагромождением геометрических фигур. Среди них вдруг появилась круглая фигура, ставшая в свете моего телефона лицом Марка. Он опустился возле меня и поджал ноги.

– Ты не с остальными? – спросил он как будто и без претензии.

Я испытывающее взглянул на него, но понял, что в темноте все равно не видно.

– Я ветку принес и даже разрубил пополам. Что еще от меня нужно?

– Там костер, – Марк махнул рукой в сторону фонтана. Подсвеченные изнутри палатки слабо тлели на фоне темной аллеи и казались неуместными среди руин фонариками. – Ну, скоро будет костер.

– Мне и тут неплохо.

Марк пожал плечами. По крайней мере мне показалось что он так сделал.

– Сегодня Свечной день, – напомнил он.

Свечной день. Я усмехнулся. Наверное, уже лет пять я не слышал, чтобы кто-то упоминал об этом странном празднике. По крайней мере мне. К счастью, он всегда приходился на первый день осенних каникул.

«Свечной день!», – мама обычно взмахивала пуками, растопыривая пальцы и в свете тусклого фонарика на столе это казалось действительно чем-то жутким. По стенам плясали тени от ее рук, от наших, склонившихся над лампой голов. Огромные от предвкушения жути глаза Марты следили за тем, как мама раскрывает огромную книгу с картинками и делает вид, что зачитывает страшную легенду, – «В этот день сторож всегда закрывал ворота кладбища, потому что знал, что покойники знают про этот день, и им до смерти надоело лежать в земле. Как и все он спешил домой, чтобы поставить горящую свечу в окне перед стеклом. И смотреть, как зажигаются свечи в других окнах. Никто не включал никакой другой свет в эту ночь. И мало кто мог уснуть. В полночь были слышны шаркающие шаги за дверью. А потом они стихали. Мертвец приходил домой, но увидев свое отражение в стекле перед горящей свечой пугался и возвращался обратно. Так маленькая свеча спасала дом до самого рассвета».

И глаза Марты в этот момент становились еще больше.

«Скорее, скорее ставим свечу», – кричала она и торопливо прыгала вокруг коробки с праздничными свечами. Хоть и верила в эти рассказы о Свечном дне не больше меня.

А папа смеялся, глядя на нас из своего кресла. Свет лампы выкрадывал из темноты его усатое лицо, прикрытое наполовину ладонью. Он покачивал головой и широко улыбался, но вскоре сдавался и щелкал зажигалкой под зелено-красной праздничной свечой.

– Ты уснул что ли? – Марк легонько толкнул меня в бок.

– Что ты от меня хочешь?

Обдав пустые лавочки и темные фонари клубами белого дыма, завелся автобус и постепенно набирая скорость скрылся среди синих улиц. Забрать нас отсюда водитель должен был через пять дней. Его рокот постепенно стих и вернулась тишина, теперь уже действительно жутковатая. Все это время автобус был мостиком между Пустым городом и обычной жизнью, где есть Паутина, неотвеченные звонки, яркие огни города, сон до обеда и глупые смайлики в сообщениях. Теперь нить оборвалась, оставив только нас возле яркого и большого, но одинокого в сравнении с огромным городом костра.

– Пообещай кое-что, – страшным шепотом сказал Марк.

– Я не буду упрашивать близняшек пустить тебя именно в их палатку. Они семнадцать лет до этого и девять месяцев до рождения обходились как-то без твоей компании.

Нежелание Марку угодить в одно место ночлега в Румом было понятно. Скорее всего выгонит пинком «на ночное дежурство» в первую же минуту.

– Да нет, я не об этом. Пообещай, что, если отправишься в город один – ну, без группы, возьмешь меня с собой.

– Ты дурак? – без тени иронии спросил я. – С чего ты взял, что я буду нарушать правила и бродить по Пустому городу в одиночку?

– Потому что ты одиночка и есть. А, значит, на второй день тебе надоест ходить гуськом за другими и тогда ты возьмешь меня с собой.

– А тебе зачем?

Марк потряс перед моим носом вездесущей тетрадью.

– Мне нужно в местную библиотеку или то, что от нее осталось. Или в архив. Даже газетный киоск подойдет. Я хочу покопать материал так сказать на месте, – он бережно погладил корешок тетради. – Однажды, может быть, я напишу книгу о нем. Хорошую книгу.

Я вздохнул.

– Ладно. Уйти в одиночный поход не планировал, но пару газет тебе раздобуду.

Марка это вполне устроило. Он еще немного посидел рядом в знак благодарности, потом поднялся и заспешил к костру.

Ветви грели жарко, трещали, отправляя в темно-фиолетовое небо снопы ярких искр. Жар добирался даже до меня. Еще долетали редкие смешки, шуршание пакетов, запах подгоревшего хлеба и монотонные, но бодрые рассказы Дмитрия Александровича о своей то ли юности то ли прежней работе, прерываемые вежливыми вопросами и снисходительно-заискивающими, но равнодушными по сути уточнениями. Я достал из сумки флягу с давно остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. Горький и очень крепкий с едва заметными следами сахара. Жаль, что термос дома я так и не нашел. Собирался в спешке, запихивая в сумку что, что считал необходимым и царапал на листке записку Марте и отцу. О моем отъезде они не знали, да и не спрашивали накануне, решив, что я остыл к этой идее. Еще в сумке нашелся завернутый в полотенце для рук бутерброд. Вполне сойдет для ужина. Я твердо решил подобраться попозже к костру и погреть кофе на углях.

Постепенно небо и город стали одного цвета. В небе мерцали звезды, в стеклах домов – отблески костра. Я смотрел на огонь, на ссутуленные спины греющих вокруг него руки и коленки и казалось, что тут не так уж и страшно, да и город, по сути, уже не такой и пустой. Но стоило обернуться и посмотреть в темноту, как тут же накатывал ноющий первобытный ужас. Не тот, от которого отнимаются ноги и бешено колотится сердце, а нарастающее гнетущее беспокойство. Будто кто-то смотрит на тебя из глубины скрытых темноте улиц. Я представил, как встаю, отхожу от лагеря на десяток шагов, еще дальше и еще. Как обступает темнота и тишина, липко обволакивает ноги и плечи, делает их мягкими и непослушными. Как пустота пульсирует там в глубине города и мягко втягивает в себя.

Я вздрогнул от собственных мыслей. Хотелось незаметно подползти к костру, протиснуться между спинами и протянуть к огню замерзшие пальцы. Но я не мог пошевелиться. Сидеть там среди них казалось мне ничуть не лучшей идеей чем бежать в глубину пустых городских улиц.

Вскоре затих голос Дмитрия Александровича. Кто-то пожелал ему спокойной ночи и дал обещание не засиживаться допоздна. Взвизгнул замок на палатке и на некоторое время стало тихо. Затем в темноте несмело захрустели пластиковые стаканы.

– Эй, Никит, – тихо позвали от костра. Кажется голос Антона Кислова, но я не был уверен.

Я не отозвался. Пытался делать вид, что сплю, но понял, что в свете костра они видят меня лучше, чем я их.

– Никит, – снова позвал голос.

– Что? – хрипло отозвался я и поднялся на ноги. По шепоту понятно, что громко не скажут. Пришлось подходить ближе. Тепло большого костра обдало лицо и руки. Кожу приятно закололо. Егоров деловито сунул в огонь еще пару веток.

– Протягивай клешню, – Антон вложил мне в пальцы помятый стакан. В его глубине медленно оседала пена. – Падай.

Лиза слегка подвинулась к брату, уступив мне место на бревне. Я присел, смотрел на остальных. Но с вручением стакана и подсаживанием меня к костру, их миссия оказалась выполненной. Они вполголоса продолжали прерванную беседу, не обращая на меня особого внимания. И то хорошо. Я сделал маленький глоток горьковатого пива, слегка расстегнул куртку, чтобы тепло пробралось внутрь. Словно им можно запастись впрок.

В свете костра знакомые лица казались совсем другими. Немного старше что ли. Наверное, все дело в контрасте – свет и тень. Я слегка наклонил голову, вглядывался в их черты. Лицо Марго казалось детским – обиженно надутые губы и большие глаза. А меня она не смотрела, она слушала как Антон рассказывает про свой первый поход за пивом в четырнадцать лет на спор с сестрой. Антон размахивал руками. Его прямой нос и чуть скошенный вниз подбородок казались отражением лица Лизы. Напротив, помешивая палочкой угли сидел и изредка поглядывал на меня Марк. В его очках отражался оранжевый огонь.

Нигде не было видно Рума. Видимо, как и я он предпочитал одиночество. Зато на краю бревна прижавшись друг к другу и укрывшись одним пледом сидели Дима и Саша. Они не слушали Антона, им хватало перешептываний друг с другом и убирания с волос и лица неспешно оседающих чешуек пепла. Между ними и остальными зияла черная полоска темноты, в которую на меня пристально смотрел город. Марго перехватила мой взгляд и усмехнулась.

Я допил свой стакан и собирался подняться и незаметно уйти, но Лиза перехватила меня за руку и, достав из кармана банку, добавила еще на пару глотков.

– Ты что, играть не останешься? – тихо спросила она, но все сразу замолчали.

Я непонимающе мотнул головой.

– Свечной день, – напомнил Антон и подмигнул сестре. Егоров бросил в костер еще ветку.

Я усмехнулся.

– Да ладно вам. Это же детская игра.

– Как знаешь, – пожал плечами Антон.

Остальные смотрели на меня, как казалось, немного осуждающе.

– Слишком взрослый говоришь? – Егоров понимающе кивнул. – Дима, а ты как? Не слишком взрослый?

– Мы в теме, – Стрельников зачем-то поднял руку. Саша подняла обе улыбаясь.

– Отлично. Уже коллектив. Марк, ты как?

– Подождите, – произнес я, перебивая Егорова. Все повернулись ко мне и даже Саша. Я встретился с ней взглядом, слегка прищурился. Она не выносила, когда я на нее так смотрел, но сейчас словно застыла. На ее лице еще не растаяла теплая и задорная улыбка.

– Передумал? – спросил Егоров и тут же кивнул, словно вопрос был риторическим.

Все как-то синхронно подсели ближе к костру. Стрельников потер руки в предвкушении.

– Ладно, два вопроса, – Антон загибал пальцы. – Рума звать будем?

Ага, значит прижилось. Все начали оглядываться и пожимать плечами.

– Хорошо. Следующий. Правила все знают?

Правила были стары как мир. Зажигалась свечка и передавалась против часовой стрелки от того, кто первым замолчал. По очереди каждый рассказывал страшную историю и отдавал свечу другому. За каждую историю голосовали, крича «воск» или «глина». И чем больше было слов про воск, тем ближе ты был к победе. Но каждый знает, что победить в Свечную игру нельзя, можно только проиграть. Проигравший гасил свечу пальцами и правдиво отвечал на любой вопрос либо выполнял просьбу, загаданные остальными. Как врать, так и отказываться в Свечной день было нельзя.

Я потер подушечки пальцев. Еще помнят ожоги от фитиля. Как ни ругали нас в те годы, когда мы с горящими глазами и дрожащими коленками сидели вокруг фонаря или тлеющих углей и пересказывали друг другу леденящие истории, сыграть хот бы раз в этот день считал своей обязанностью каждый мальчишка и каждая девчонка. Наверное, у Антона и Лизы не было с этом проблем. Припасенный огарок свечи и спички были у них в комнате всегда, как и они друг у друга. Я помню только мелкие камушки в стекло и быстрые шаги по тропинке за гараж, где втроем-четвером мы, оглядываясь торопливо доставали спички дрожащими пальцами и показывали друг на друга, пытаясь выяснить кто первым замолчал. Вслушивались в темноту – нет ли подозрительных шагов во дворе, не загонят ли обратно в дом, пока не рассказана хотя бы одна история. А потом просыпаешься утром от ноющей боли в подушечках пальцев и улыбаешься в потолок.

Вдруг понял, что все уже давно молчат. Антон держит свечу и неспешно размеренно пересказывает знакомую с рождения историю о Лунном Человеке. Да, все так же жутко, хоть и много лет прошло. И все так же потираешь шею, боясь ощутить невесомые липкие пальцы на ней. Ладно, это нечестный ход. Никто никогда не скажет «глина» Лунному Человеку.

Марк был третьим. Он послушно взял свечу и долго смотрел в ее пламя. Затем улыбнулся словно самому себе.

– Мой первый день и первая игра в Пустом городе. Было бы нечестно не рассказать историю о нем.

Остальные согласно закивали.

– Однажды в ноябре в год, когда город еще не был пустым, в порт зашел корабль. Он не был пассажирским и не был грузовым. На нем вообще не было ни торгового ни военного флага. Он запросил разрешение войти в док для ремонта, но получил отказ. В доке находился сухогруз, пострадавший после недавнего шторма и ремонт грозился затянуться еще на два-три дня. Корабль терпеливо ждал. С берега был виден его силуэт, покачивающийся на волнах – борта цвета рыжей глины, словно ржавчина давно проела его обшивку, и он каким-то чудом еще держался на плаву. А ночью он темнел острой тенью на фоне волн под звездным небом. На его борту не горел ни один фонарь.

Но в ту ночь, когда к городу приблизился корабль, радиоприемники наполнились странными шумами. Казалось, что далекие голоса пробиваются, перекрикивая друг друга сквозь шипение эфира, но, когда они становились громче, был слышан только повторяющий несколько несвязанных слов голос. Поначалу никто не понимал, откуда взялись эти сигналы и почему они так внезапно появились в радиоэфире. Но потом стало понятно, что трансляция идет с корабля. На передачу старались не обращать внимания, разве что самые любопытные вели запись и пытались расшифровать сигнал. Но помехи в эфире становились сильнее. Однажды во время вечерних новостей на несколько секунд пропало изображение и вместо него появилась статичная картинка ржавых коридоров, пол которых был залит водой, а на стенах мерцали тусклые красные лампы. Корабля стали опасаться, старались даже не смотреть в его сторону. Но он никуда не исчезал. Все так же ржавой глыбой возвышался среди серых волн.

А потом был хоровод. Никто не скажет вам, что это было действительно на самом деле, потому что мало кто помнит, что случилось в ту ночь во всех подробностях. Известно лишь о фотографии и короткой записи в Паутине от девочки из Пустого (тогда еще вполне процветающего) города. Там окно, а за окном ночь, только ярко горят фонари. И в свете фонарей неспешно шагают люди. Все в легкой одежде, несмотря на ноябрь и мокрый снег. Их шаги неестественны, словно кто-то переставляет их ноги, а руки пытаются ухватиться за воздух. Длинная цепочка горожан тянется вдоль улицы и кольцом опоясывает площадь. И надпись под фотографией – мне страшно.

Потом корабль исчез. Никто не помнил ни странного хоровода, но помех в эфире, а о корабле вообще пытались забыть. Но фотография и короткое видео остались. Их все еще можно найти в Паутине если постараться.

Марк замолчал.

– Ерунда, – послышался сиплый голос. Рум все это время сидел в темноте вдали от костра. Сейчас его выдавал только огонек сигареты.

– Да нет. Марк дело говорит. Было такое, я помню, – Егоров вздохнул и забрал свечку. – Воск!

– Воск! – отозвались другие. Рум промолчал, только усмехнулся в темноте.

Потом была Марго. Я не слушал. Я думал о том, что после истории Марка вокруг стало еще неуютнее. Словно каждое слово о Пустом городе заставляет его просыпаться и дышать. Даже костер казался уже не таким ярким. Я потянулся за сухой веткой и аккуратно положил ее на тлеющее бревно.

– Твоя очередь, Никит!

Моя очередь. Свечка в руках была теплой. Парафин стекал на пальцы, обжигал, а огонек дрожал под легким ветром, струившимся по темным улицам.

– Ладно. За что купил, за то продаю. История правдивая, – я многозначительно выдержал паузу, но никто не возразил. Все знают, что половина рассказов – просто детский фольклор. – Четвертый класс. Помните все, что мы учились во вторую смену? А потом еще продленная группа. Я помню, что в тот первый день после осенних каникул меня очень напугал тот манекен из кабинета биологии – человек в разрезе со вскрытой брюшиной и черепом. Он и правда был жутким. Нам объясняли про лягушек и жаб, а я не мог оторваться от цветных органов в пластмассовом животе. Казалось, что манекен смотрит на меня тем самым большим глазом, который не был скрыт веком. Но это было днем. А вечером после продленки я остался убирать класс. А потом вспомнил, что путь к выходу проходит через кабинет биологии. Я выглянул в коридор. Было темно. И, как назло, двери кабинета биологии были раскрыты. Да, можете смеяться, но я зажмурился и побежал. Мне казалось, что я слышу какой-то шум из кабинета, даже шаги.

Я замолчал. Посмотрел на остальных, но они тоже молчали. Никто не улыбался. Егоров помешивал палочкой угли.

– В общем, открыл глаза я уже в конце коридора. Там была лестница вниз к гардеробу. Ну, вы знаете. Потом там подсобку сделали вместо прохода. В гардеробе уже никого не было, только моя куртка болталась на вешалке. Я быстро оделся и вышел на улицу. Было совсем темно. Я пошел на остановку по той тропинке, которую зимой заметает снегом. Почти ничего не видел, только фонарь далеко за забором на остановке светил и все. И тут я понял, что прохожу под окнами кабинета биологии. Сразу стало жутко, нестерпимо жутко. Хотелось бежать, но я зачем-то посмотрел вверх. Он был там на подоконнике, хотя не должен был быть. И смотрел на меня все тем же глазом.

Я закончил рассказ. Отдал свечку Лизе и ждал голосования. Но никто не спешил. Егоров задумчиво кивал, а Антон тер подбородок. Затем он оглянулся на палатку Дмитрия Александровича и достал из сумки еще одну банку.

– Никит…

– Что, брехня, скажете?

– Никит, – повторила Лиза, – мы же в одну продленку ходили. Ты, Антон, я и Димка. Верно?

– Верно, – подтвердил Стрельников.

Антон согласно закивал.

– Так вот, – Лиза повернулась ко мне и зачем-то положила ладонь мне на плечо. – Знаешь, как долго мы пыхтели, чтобы поставить это чучело на подоконник? Он тяжелый гад, не представляешь.

Первым засмеялся Антон, стукнул по протянутой ладони Лизы. Затем хохот разнесся над темной площадью. Даже костер, казалось, стал ярче.

– Ты бы видел… Ты бы видел, как ты бежал, – не унимался Антон. – Даже мы с сестрой на стадионе так не можем!

Я стоял оглушенный с неприятным чувством нарастающей обиды. Она не вовремя всплывала из глубины лет за глупый, но в общем-то забавный розыгрыш.

– Ха-ха, – сказал я и сел.

Лиза вытирала слезы. Как и Антон. Смеялась даже Саша, но не громко, уткнувшись в плечо Димы Стрельникова.

– Глина, – наконец выдохнула Лиза.

– Глина.

– Глина.

Я слушал и молча кивал.

– Что ж, вопрос решен вроде бы как?

Ясное дело. Вообще глупой затеей было соглашаться. Плюнуть и уйти! Нет, только не в Свечной день. Остатки мальчишеского кодекса все еще давали о себе знать. Я затушил фитиль пальцами, поморщившись от острой боли.

– Решаем. Говоришь правду или выполняешь желание?

Только неудобных вопросов мне сейчас не хватало. Да еще и обсуждения ответов на них. Лучше короткий, но славный позор.

– Желание, – сказал я, облизнув губы.

Вокруг костра поднялся гул. Кисловы затопотали ногами. Бросились обсуждать, размахивая руками и широко распахивая глаза. Марк сочувственно смотрел на меня.

– Может я? – угрожающе раздалось их темноты.

– Ты не участвовал, – отмахнулась Лиза. – Итак, решили, – Она встала и держа перед собой руки, словно защищаясь, сказала, – Ты поцелуешь Марго.

Одобрительный гул был громче моего протестующего голоса.

– Нет-нет. Это подстава, ребят!

– Это желание, Никит!

Я затравленно скользнул взглядом по остальным, но поддержки не нашел. Только Марго возмущенно разводила руками.

– Нет, а чего я? Я при чем? Я что, проигравшая?

– Это желание, Марго, смирись. Ну, давай.

Я полным неприязни взглядом смотрел на Марго, она отвечала мне тем же. И покачивала головой вроде как предупреждая – не смей!

Лиза тихонько подтолкнула меня локтем.

Мы стояли в шаге друг от друга. Марго сердито смотрела на меня из-под челки. Я сжимал и разжимал кулаки. Снова скользнул взглядом по остальным. Они смотрели широкими глазами, раскрыв рты. Даже Саша, но не злорадно, скорее с любопытством.

Я вытер губы рукавом, шагнул ближе под одобрительный гул.

– Ну! – буркнула Марго, и я прикоснулся губами к ее сухим губам. Только на мгновение. Почему-то они были теплые и мягкие, совсем не такими, как я представлял. Доля секунды, но даже этого слишком много.

– Ненавижу тебя, – сказала Марго и села. Только театрально поклонилась перед этим под аплодисменты.

– Кажется вопрос с палаткой решен, – сказал кто-то и снова раздался дружный смех.

Я тоже ненавидел Марго. И остальных. И Сашу, может быть даже больше остальных. Поставив стакан на бревно, я вернулся в свое логово, в котором после костра казалось голодно и сыро. Но все равно уютно.

– Обиделся, – буркнул кто-то, но вскоре принялись обсуждать что-то другое. Глупое и неинтересное.

Я сидел и ругал себя. За то, что согласился на игру, за свою глупую историю и особенно за позорный побег. Почему-то немного было жалко Марго, но от этого я не ненавидел ее меньше. Но потом голоса стали тише, а под пледом вдруг стало теплее. Я пытался отвечать мысленно на каждую прилетающую от костра реплику, но вскоре даже мысли мои стали бессвязными, и я провалился в сон.

Очнулся я от того, что меня трясли за плечо. Не аккуратно будили, а именно трясли.

– Никита!

Я сел, непонимающе озираясь. Было почти утро. Серое небо начинало светлеть. Дым от погасшего, но все еще тлеющего костра стелился по пустой, покрытой инеем площади.

– Что такое?

Егоров помог мне подняться. Указал рукой на лагерь. Между палатками торопливо собираясь сновали остальные. Димитрий Александрович что-то кричал в телефонную трубку, но я не понимал, что именно.

– Что случилось? – я остановил Егорова за плечо.

Тот потер лицо ладонью и повернулся ко мне.

– Стрельников исчез, Никит. Димка.