Порт остался позади – железные громады на фоне бледного неба. Искрился снег, и изморозь на холодном металле конструкций, сквозь которую проступала ржавчина. За портом не оказалось дороги. Только то, чего тут быть не должно – Барьер. Не такой высокий, как на картинках в учебниках, но неприступный, гладкий как полированный мрамор. Он уходил в воду на сотни метров, а оттуда тянулся вдаль, отрезая город от равнин, за которыми был дом.
В учебниках о нем писали, что местами выше облаков. Не здесь, конечно, но вполне возможно. Мне всегда было любопытно, с таким ли интересом рассматривают эти фотографии ученики из городов, примыкающих к барьеру. Или пролистывают, как нечто незначительное и мало похожее на вид из окна. Эта мысль казалась всегда хорошим поводом, едва за мной навсегда закроются школьные двери, отправиться на север и увидеть все самому. Собрать все тридцать девять сувениров из сорока городов. По традиции последний никто никогда в коллекцию не покупал. Плохая примета. И почти всегда это был город, в котором ты родился.
Рум постучал трубой по белизне стены. Она поглощала звуки, останавливала ветер и была действительно неприступна. Ни для нас, ни для тех, кто мог оказаться снаружи.
– Этого не может быть! – сказала Лиза. – Мы бы заметили ее, когда въезжали в город.
Рум пожал плечами.
– На картах ее нет, – сказал я.
– На каких картах?
Я достал из сумки и протянул тетрадь Марка. Да, карта в нем была – вырезанная из какого-то путеводителя и вклеенная между страницами. Сорок жирных точек среди северных гор, океана, плещущегося на юге, и стекающих в него ветвистых рек. Неровный Барьер зеленой линией опоясывал россыпь городов, почти смыкаясь на юге, где желтел кружком Пустой город – Южный Мост. Между концами «подковы» тридцать километров побережья. На деле их нет. Стена отрезала город, и мы за ее пределами.
– Всегда было интересно, что за ней, – сказала Вика.
– Но мы никогда не задавали вопросов, – ответила Марго.
Я смотрел на них, пытаясь вспомнить что-то важное, но оно постоянно ускользало.
– Ведь в учебниках всегда пара строчек о Барьере, – напомнил я. – А остальное нас просили поискать в Паутине.
– И мы больше не задавали вопросов, – отозвался Рум. – И сейчас не будем. Тут все нечисто. Нам нужно думать, как перебраться через стену и попасть домой.
– Через Барьер невозможно перебраться, – напомнила Марго.
– Не для нас. Мы же как-то оказались здесь.
Стена опоясывала порт, а вместе с ним и город. Если долго идти вдоль гладкого прочного камня – хотя я совсем не уверен, что это камень – просто придешь обратно к морю, если по пути не встретишь чудовищ с лицами людей. Это понимали все, даже упрямый Рум.
– Стена не могла появиться сама собой, – сказал он. – Значит, мы как-то прошли сквозь нее. А если это так – обратно тоже пройти сможем.
***
Казалось, что стена находится вне времени. Она тянулась слева от нас, но не менялась, оставаясь бледно-серым гладким монолитом. А справа тянулись заброшенные строения порта. Они сменились низкими домиками пригородов, а те скелетами недостроенных домов на границе города и снежной долины. День сменялся сумерками и тогда мы заходили в границы города, чтобы переночевать, найти еду и погреться. Нас впускали маленькие квартирки заброшенных домов в которых вещи терпеливо ждали своих хозяев. Спали по очереди, слушая вой ветра за окнами в ночи. Изредка нас казалось, до нас доносятся звуки шагов. Но это лишь обрывки баннера с рекламой новостроек шуршали по кирпичной стене. Казалось, что прошло много лет, а наш путь вдоль стены и вовсе бесконечен. Мы почти не разговаривали и ничего не обсуждали, молчаливо соглашаясь друг с другом, когда нужно было сделать привал.
Утром третьего дня мы поняли, что смотрим из окон нашего убежища на ровные прямые улицы северной части города. Где-то там за заснеженными крышами домов остатки нашего лагеря: покрытые изморозью разбитые окна атриума, засыпанное снегом кострище, застывшие в страшных позах тела тех, кто уйти не смог. В тот день идти дальше мы не могли – поднялась метель. Рум грел остатки найденных консервов горелкой. На ней же удалось вскипятить немного воды. День прошел безразличном созерцании маленькой квартиры, в которой мы укрылись, листании тетради Марка с закорючками вместо нормальных букв. Он писал странные вещи, смысла которых я понять не мог, как не цеплялся за обрывки мыслей. Казалось, что что-то важное совсем на поверхности, и даже о проезде нашего автобуса за стену тут тоже есть, но все расплывалось и ускользало из памяти, едва я зарывал тетрадь. Будто голос в голове растворял мысли белым шумом, заставлял отвлечься на незначительные вещи и перестать спрашивать себя о прочитанном.
Белый день сменился серыми сумерками. Ветер унялся. Снег лежал под окном ровным пушистым морем. Это завтра, утопая в нем по колено, мы двинемся дальше. Но сегодня еще остается одна спокойная ночь.
– Ты не спишь? – Лиза подошла и приселя рядом со мной у окна.
Я мотнул головой. В сумраке за окном едва угадывались очертания домов.
– Как ты? – спросил я.
– Кажется, что прошла целая жизнь. Уже лет сто как нет Антона – я почти забыла его лицо. Помню только ваши и эту стену. И, по-моему, мы идем уже много-много лет и никогда не дойдем до цели.
– Читаешь мои мысли, – усмехнулся я.
– Это место уже не наше, – тихо сказала Лиза.
Больше мы не произнесли ни слова. Я накинул на ее плечи плед и обнял. За окном разгорался призрачный синий мираж – будто свечение болотного газа охватило крыши и улицы вдали от нас. А потом в черное небо медленно и бесшумно понялась медуза, светящаяся бледно-голубым светом. За ней другая, поменьше, но и она была куда крупнее школьного автобуса. Они плыли на юг как два воздушных шара, медленно шевеля длинными щупальцами.
***
Я смотрел в темноту на лица Лансу и Гэм. Они не двигались, держали руки перед собой, словно пытаясь успокоить меня. Но зачем? Я вдруг увидел в своей руке пистолет.
– Вы скажете, что я неправ? – спросил я. – И заставите вернуться под власть Паутины, верно?
– Нет, – сказал Лансу.
Я не поверил. Ему я никогда не верил.
– Гэм?
Она медленно покачала головой.
– Гэм, – я вдруг понял и рассмеялся. – Гэм от слова «гемини». Я встречал его в «Листопаде» Франца. Древний мертвый язык. Слово означает – близнецы. Ты близняшка. Ты Лиза.
***
Стена отсекала дорогу. Под слоем снега не был виден асфальт, но фонари и придорожные знаки указывали – она тут была. Она врезалась прямо в серый монолит. Мы бросили сумки прямо на снег.
– Конец пути, – сказал Рум. Я вдруг заметил, что его лицо заросло бородой. Он больше не казался жестоким подростком, раздающим оплеухи хулиганом и даже тем, кто знал, что делать и вел нас все эти дни. Он был так же растерян как мы. И в тоже время немного рад тому, что идти дальше не нужно. Впереди только такая же стена и снова океан.
– Что теперь? – спросил я.
Рум пожал плечами.
– Мы разведем большой костер, чтобы погреться. Просто огромный. И будем сидеть возле него и пить кофе. Я нашел вам, кучка чертей, один пакетик настоящего кофе, – мне показалось, что он улыбнулся под своей бородой. – А потом дождемся, когда на огонек заявятся ублюдки с иглами вместо пальцев и убьем их всех.
– Поддерживаю, – сказала Марго.
Я всмотрелся в их серьезные лица и неожиданно для себя засмеялся. И Лиза тоже, опустившись на сумки и прикрыв лицо руками. И даже Марго. Когда я вообще видел ее смеющейся? Никогда.
Пламя костра поднялось к небу и, казалось, что даже выше. Вот бы оно растопило эту чертову стену! Долгожданное тепло. Мы сидели рядом друг с другом на бордюрном камне и слушали как трещат в огне сухие ветви.
– Если останемся живы – еще разок дам тебе в зубы и все, на этом все, – сказал Рум задумчиво глотая горячий бледный кофе. Мы высыпали пакетик в огромный котелок.
– Если ты мне, то я с удовольствием отвечу тем же, – сказала Марго.
Рум усмехнулся.
– Вот, это разговор! А ты, что будешь делать, Никита?
– Лечить зубы, – фыркнул я.
Лиза сняла ботинки и подставила пятки жару костра.
– Вы серьезно думаете, что мы попадем домой?
Рум махнул свободной рукой.
– Конечно нет. Если только не научимся летать.
– Постойте! – я порылся в сумке и достал тетрадь Марка. – Тут написано что-то про то, как автобус проехал сквозь стену. Но я не могу понять ни строчки, все расплывается в голове. Но это было.
– Понятно, что было, – кивнул Рум.
Марго поднялась и подбросила ветку, хотя жара еще хватало.
– Он не спал в тот момент, когда проезжали сквозь нее.
– Откуда ты знаешь?
– Слышала их разговор с Викой. Она тоже не спала. Притворялась. Ей происходящее казалось жутким. Она что-то сказала от том, что телефон – Паутина – заставила нас всех заснуть. Не знаю, поверил ли ей Марк, но на следующий день мы все забыли Вику. А теперь… Я помню ее!
– Я тоже, – отозвался Рум.
Вспомнил и я. Вика – суетливая староста с какими-то бесконечными списками в руках.
– Значит, это временно?
– Значит, мы не должны были жить так долго.
Костер горел долго и ровно. Из-за близких холмов на нас посматривали любопытные глаза и тут же скрывались в снегу.
– Эй, это же кошки! – крикнула Лиза.
– Манулы, – уточнил Рум. – Хорошо бы поймать парочку.
Марго подняла палку и сунула ему под подбородок.
– Я не позволю тебе ловить бедных животных.
Рум криво усмехнулся.
– Это бедное животное вскроет тебе горло одним только взглядом.
Солнце бледным пятном светило сквозь низкие облака. Мы молча смотрели в то место, где дорога примыкала к стене.
– Никита, прочти еще раз, – попросила Марго. – То, что писал Марк в своей тетрадке.
– Мы же ничего не поймем. Это какой-то пароль или код из Паутины, он мешает понять смысл…
– Если мы вспомнили Вику, то может быть уже стоит попытаться. Читай!
***
– Пора прочесть, – Лансу протянул мне пару вырванных из какой-то тетради листков. – Это недостающая часть.
Я не прикоснулся к ним, пока Гэм не взяла листы из рук Лансу и не вручила мне.
– Не стоит этого делать, – предупредил доктор, но под выразительным взглядом Гэм поднял руки. – Ладно, под вашу ответственность.
– Что это? – спросил я.
– Недостающий ключ. То, что все разъясняет.
Конечно подвох. Но выбора у меня немного. Стараясь не терять остальных из виду, я развернул листки и принялся читать.
***
«Мы никогда не задаем вопросов, хотя Паутина имеет ответ на все. Просто она не хочет этого и всячески пресекает наше любопытство. Я никогда не узнал бы от нее правды, такой очевидной, если бы она сама не захотела этого. И я более чем уверен, что когда все закончится, Паутина просто сотрет мне память, убрав из нее все лица, события и ощущения – все то, что окружает меня сейчас. Я к этому не готов, потому записываю все что могу на бумагу, к которой у Паутины нет доступа. Она цифровая, она не понимает концепцию бумаги и ее надежность. Когда-нибудь я буду сидеть и читать все это как в первый раз, и удивляться, не помня ни Пустого города, ни моих попутчиков, если кто-то из нас вообще останется жив, в чем я сомневаюсь. Это произойдет сразу после того, как поступит звонок с неизвестного номера, который я не смогу не принять. Символы на экране сплетутся с сложный узор, от которого я впаду в ступор на минуту или две. И в моей голове запустится процесс замещения воспоминаний, неотвратимый и пугающий. Но это нужно сделать, и я понимаю это. Все что делает для нас Паутина продиктовано лишь одним ее свойством – заботой о нас.
Что такое Паутина? Она сама сказала мне, дала временную информацию, без которой я вряд ли решился бы сделать то, что должен сделать. В общем-то, это не секрет. Ответ лежит на поверхности. Он в наших книгах, школьных учебниках, картинах и фотографиях в видом Барьера, названиях наших городов. Просто она не хочет, чтобы мы интересовались тем, что может быть опасным. Не для нее, для нас.
Прошло лет триста, может немного больше – точную дату установить сложно. Исследовательский корабль «Южный мост» совершил вынужденную посадку в этом мире под лучами Сириуса. Ни экипажа, ни пассажиров на корабле не было, а если бы и были – сомнительно, что они смогли бы выжить. Грузом было лишь хранилище эмбрионов, достаточное, чтобы воссоздать приемлемый мир флоры и фауны, прежде чем выпустить в него Венец творения. Бортовой компьютер выполнял свою миссию, в которой не было ничего преступного, только заселение вполне пригодного для обитания мира. Используя сначала ресурсы корабля, а затем и возведенных им производственных комплексов, он погрузился с разработку ископаемых, создание комфортных условий для обитания. Лишь один фактор не был учтен автономной системой – новый мир не был необитаем. И он оказался куда более чужим, чем могла представить нейросеть, созданная на основе совсем других данных. Попытки изучения новой жизни оказались безуспешны, а потому, используя протокол безопасности, бортовой компьютер, разросшийся к тому времени большую и мощную структуру, принял решение оградить колонию от внешней опасности. Развитие колонии ненадолго приостановилось – все ресурсы были задействованы для возведения Барьера.
А спустя какую-то сотню лет на отвоеванной площади почти в тридцать тысяч километров выросли сорок городов. К тому времени нейросеть уже давно перестала быть бортовым компьютером, а от самого корабля не осталось ничего. Паутина вползла в компьютеры и телефоны, рассредоточилась среди сетей, терминалов, серверов, живя своей жизнью и не имея единого центра. Из всех медленно отмирающих протоколов сохранился лишь один – забота о населении колонии, защита от внешних опасностей, все еще реальных и все еще живущих там, за Барьером.
Но прошло еще одно столетие без угроз вторжения и каких-либо следов жизни по ту сторону от стены. Постепенно становилось неважным, существует ли эта угроза вообще. Но в самом начале четвертой сотни лет существования колонии в городе Южный Мост, граничащим с морем начали происходить события, воспринятые Паутиной как инвазия. Медленно, преследуя какие-то свои неизвестные цели, странная жизнь проникала в Колонию, заразив прибрежные поселения, а затем и город.
Паутина спасала колонию. Спешная эвакуация и изоляция города была лишь частью плана. Усиление Барьера тоже. Но третьестепенной экспериментальной задачей Паутина ставила изучение новой жизни, контакт с ней, в чем видела альтернативу изоляции. Необходимая жертва ради спасения всей Колонии – небольшая группа, которой можно управлять, корректируя поведение и память. Группа наименее ценная, поскольку еще не заняла прочное место в обществе, разум членов которых еще достаточно гибкий, чтобы взаимодействовать с непривычным. Как не страшно это звучит, но нас принесли в жертву. А затем, скорее всего, просто вычеркнут из истории колонии как никогда не существовавших. И какое счастье, что однажды я забуду все и буду жить в неведении, пока не натолкнусь на эту запись.
Через несколько минут каждому поступит звонок. Кроме меня. Я увижу, как мы проезжаем через скрытые ворота в барьере, а остальные даже знать об этом не будут. Завораживает и немного пугает.
Как жаль, что в реальном мире, а не этом, где нет Паутины, быть свободным – значит не позволять себе заходить в сеть, не позволять руководить собой, решать за себя. И только так ты будешь независим, но в тоже время бесконечно уязвим. На что действительно можно променять свободу, так это на безопасность».
***
Мы стояли в тишине, прислушиваясь к собственным мыслям. Прочитанное приходило крупицами, сквозь мощный внутренний барьер, куда более прочный чем стена перед нами. Но капли превращались в ручьи, а те в шумный поток.
– Черт! – Рум закрыл лицо руками.
Лиза все еще смотрела туда, где прятался тайный проход за стену. Он действительно был, оставалось лишь найти его. И попытаться пройти на ту сторону.
– Дима, Саша, Вика, Марк, Дмитрий Александрович… Антон. Антон.
Подопытные мыши, эксперимент. И те, кто ждут, пока еще ждут нас там, если им не стерли все воспоминания о нас. Те, кто могут стать следующими и прийти нам на замену – контрольная группа… Как много можно отдать, чтобы стать снова их частью!
Я неловко обнял Лизу, но она смотрела на меня, словно видела впервые.
– Будут другие, да? Паутина пошлет других и их тоже убьют? Она уже отбирает новую группу, верно, – ее била мелкая дрожь.
– Не думаю, – Рум поднялся и смахнул с головы снег. – Пока о нас нет вестей, алгоритм не завершен. Новый протокол не будет реализован, если нет сведений о результатах предыдущего. Если нас не найдут, и мы не выйдем в сеть, Паутина будет ждать результатов, будет ждать нас. И, возможно, искать.
– Ты предлагаешь вернуться и раствориться? – спросил я. – Но наши дома, родственники…
– Думаешь, Паутина не позаботилась об этом? – он усмехнулся.
– Откуда ты знаешь все это? Протоколы, алгоритмы?.. Мы чего-то не знаем о тебе? – спросила Марго.
– Вы не знаете обо мне ничего.
Он зашагал вперед, не дожидаясь нас.
– Раствориться. Остаться незавершенным экспериментом.
– Единственный способ не допустить повторения того, что тут было.
Лиза протянула мне руку.
– Идем?
Разумеется. Все, чему я научился за последние дни – существовать в настоящий момент. То, что будет за стеной – не важно вообще, по крайней мере пока. Сейчас нужно преодолеть последние сто метров и быть готовым ко всему.
– Подожди! Сумки!
Я вернулся к костру, подхватил с земли рюкзак. Котенок манула сидел под ним, топорща усы, и внимательно смотрел на меня своими пронзительными глазами. Синими глазами. Ярко горящими синими глазами. Я протянул руку к нему, сделал шаг. Глаза становились все больше. Они заполнили его лицо, все пространство между нами. Они были больше барьера, больше неба. И я, легко оторвавшись от земли, сорвался в них, падая и растворяясь.
Жизнь за барьером? Какой она вообще могла быть? Странно думать, что чужое – это просто мало похожее или немного искаженное. Чужое может быть просто чужим, как вода и кусок окисленного свинца, как слово и кипящая магма. Как жизнь, выращенная в Колонии и нечто, во что ворвался мой разум.
Это невозможно было осознать, охватить каким-то пониманием нормальности или ненормальности. Это были кошмарные сны, рожденные чужим разумом. Мысли молний, живущих долю секунды, глубоководных кальмаров и плесени на ободке чайной кружки куда ближе к нам, чем то, что увидел я.
Я плыл над землями, растекающимися многоцветной слизью, порождающей крики, каждая из которых была мыслью. Я видел неподвижных животных, врастающих корнями в землю на сотни метров и туман из спор, переносящий мертвую жизнь и заселяющий ее в живую. Я пытался ухватиться за обрывок бесконечно сменяющихся смыслов, как-то осознать, но видел только чужой, не понимающий меня разум, пульсирующий в недрах этого мира и в недрах моей головы.
Черт! Это было слишком. Мой разум забился в дальний угол и даже не пытался сопротивляться лавине чужого. Он коллапсировал, он сжимался в точку. Я увидел вещи, которые видеть не мог, миры, в которых никогда не был. Следы на песке у ледяного моря и облачный город в ярко-синем небе. Человек в шляпе и пальто стоял почти у самой кромки воды и смотрел на мираж.
«Что это?» – спросил я, показывая на небо. Словно это было чем-то действительно важным, а не то, что кошмарный интеллект пытается поглотить мое сознание.
«Хиллингар», – сказал он.
«Где я?»
«Нигде. Это коллапс сознания. Исходная точка. Тихий дом»
Меня устроил такой ответ.
«Крайчек», – представился он, – «Олег Стефанович»
«Степанович?», – уточнил я.
«Стефанович»
«Я хочу быть похожим на вас. Вы, кажется, ничего не боитесь».
«Нельзя бояться того, чего нет»
Я хотел спросить еще что-нибудь. О коллапсе сознания, о хиллингаре, о нем, но мир вдруг скрутился в спираль и вырвал меня из этого тихого места.
Задыхаясь, я повалился на землю. Лиза прижала свои ладони к моим вискам, смотрела мне в глаза и кричала, пытаясь дозваться до меня, но ее голос слышался словно из глубины. И в этой глубине висел я. Между ярко-синим дном, в котором копошился кошмар и светлыми лучами, пробивающимися сквозь толщу сознания, где мне хотелось купить себе шляпу и пальто.
– Идемте, – я поднялся на ноги. Остальные с ужасом смотрели на меня. – Идемте, я знаю, где проход. И что за Барьером тоже, но это информация не для вас. Идемте, я ненадолго с вами. Совсем скоро я исчезну. Исчезну как Никита Ломакин.
Подхватив на удивление спокойного зверька, я побрел к стене, увлекая за собой остальных.
– Я ненадолго с вами.
***
– Ты должен ответить. Время пришло, -сказала Гэм, и я снова поверил ей. Я выудил из кармана телефон доктора и нажал на прием.
Конечно, все, что беспокоит Паутину – наша безопасность, и все руководит ей – забота о нас и бесконечное милосердие. Даже если небольшую часть из нас придется принести в жертву. Я очень долго хранил все, что узнал о мире за Барьером в своей голове. Слишком долго. Оно разъело меня изнутри, и даже процедуры, проводимые доктором, почти, не помогали, как и таблетки. Я жил чужой жизнью и ограждал себя от сохраненного внутри мозга ужаса. Во мне почти ничего не осталось от прежнего влюбленного в девушку Сашу несостоявшегося художника, вечно ругающегося с сестрой и понятия не имеющего, чего он хочет от жизни. Но вот мой разум освобождался от всего, что вплыло в него с тот момент, когда я прикоснулся к обитателю мира за Барьером, притворившемуся манулом и бывшему им когда-то. Паутина забирала все, затягивала раны. Паутина получала необходимое, чтобы следовать своим алгоритмам дальше, в которых будут уже другие способы спасти Колонию, не принося никого в жертву. Не создавая групп подопытных и контрольных групп. На совсем недолгое время она вернула меня настоящего, уже давно не жизнеспособного, разъеденного чужим разумом, но все еще живущего в моей голове. И опять так из-за бесконечной любви.
– Лиза?
Она засмеялась. Подбежала со мне, прижалась теплой щекой. Я почувствовал слезы.
– Рум?
Лансу поморщился и отсалютовал.
– Марго…
– Обязательно передам ей, что ты едва не пристрелил нас, – Рум забрал мой пистолет и внезапно обхватил мои плечи. – Она будет счастлива. Черт! Ты вернулся, засранец!
– Боюсь, что нет.
– Нам нужно столько тебе рассказать… Она охотилась за нами, эта гадина. Десять лез без Паутины, вообще представляешь каково это?
Я улыбнулся. Старые образы вернулись. Я одновременно видел из такими, как сейчас – Гэм с заплаканным лицом, Лансу в дорогой костюме… Лизу в капюшоне с печальными глазами, Рума с белой от снега бородой. И Марго. Она пряталась где-то здесь в этом мире, она была жива.
– Мы сделали это! Мы спасли тебя! И многих других.
– Что будет теперь? – спросила Гэм, будто я знал ответ.
Паутина долго ждала, ничего не предпринимая, избегая новых экспериментов, отсекая радикальные ходы. Но теперь у нее есть информация о том, что снаружи и возможно ли осознать чужой разум и примириться с его существованием, попытаться достичь равновесия, сохранить Колонию. Наверное, на это уйдут еще сотни лет. Ведь даже тех десяти, которые я провел с чужим разумом в голове, хватило, чтобы потерять все.
– Лиза, Рум…
Шум в голове вытеснял знакомые образы и имена. Это был шум моря, холодного моря, над которым летают ветра, а в небе возникают и тают миражи.
– Никита! – Лиза поцеловала меня и крепко обняла. Рум медленно отпустил мою руку и понимающе улыбнулся, поджав губы. Лансу, кажется это Лансу. Что он тут делает? А Гэм?
Я осмотрелся. Старая побитая пожаром школа, машина с включенными фарами. Что-то не так. Всегда чувствую, что что-то не так.
– Лансу, какого черта вы тут делаете?
Он одернул полы пиджака и сел в машину.
– Спасибо за хорошую работу, Крайчек! И не просите деньги сейчас, подождите до утра.
Так и знал, что дельце с подвохом. Страшно раскалывалась голова. Незаметно ускользнул в темноту странный парень в бинтах, похожий на моего доктора. Гэм стояла напротив и смотрела на меня огромными, полными слез глазами. Если этот ублюдок Лансу ее обидел!..
– Эй, что с тобой?
Она крепко обняла меня и торопливо зашагала к выходу из парка. У старых покосившихся ворот Гэм вдруг обернулась.
– Послушайте, вам же нужен секретарь? Или уже нет?
Гэм хорошая девушка. Кого-то напоминает мне. Конечно, тяжело с ней, но за эти дни я уже привык ко всем ее причудам. Например, неожиданным слезам.
– Давай завтра обсудим. Сейчас мне нужно выпить и покормить Ерша.
Она улыбнулась.
– Тогда до завтра, шеф. Олег. Степанович.
– Стефанович, – поправил я.
Небо над ночным городом было странно ярким. В городе и звезд таких не бывает, разве что одна-две. А сегодня их светили сотни. И каждая с бесконечным теплом.
Конец