68

Элли вернулась в барак и застала понурого Анкеля, скрючившегося в углу комнаты на желтом, словно кем-то пожеванном матрасе. Бледный потерянный мальчик с тусклыми глазами. Когда Элли подошла к нему, он посмотрел на нее несчастным взглядом – точно побитая лохматая собака, которая уже не нужна своему хозяину. Элли положила ему руку на голову, и он подался вперед, словно желая продлить эту маленькую ласку.

– Анкель, я тебя ни в чем не обвиняю, – решительным голосом произнесла тогда Элли. – Я знаю, это не ты выколол глаза Мэрри.

При этих словах испуганный мальчик встрепенулся, вздрогнул, и еще больше забился в угол. Затем быстро заговорил, и слова посыпались из него, как из включенной радиолы.

– Я правда ничего не сделал ей, Элли… Мы пришли в парк… А потом ей вдруг стало ужасно плохо… Она попросила меня усадить ее на землю. Я помог Мэрри, и она назвала меня настоящим мужчиной… Мне было так приятно получить от нее похвалу… А потом я посмотрел ей в глаза и увидел… Увидел… Что их н-нет, – последние слова он прошептал почти в ужасе. – Я никому не рассказывал об этом, даже Грейс. Боялся, что меня сочтут преступником, психом, хотя Элли… Я ведь и так болен, сильно болен. С тех пор мне всюду мерещатся ее глаза, везде! Даже в том торте, который ты подарила на мой день рождения, помнишь?

– Анкель, ты ни в чем не виноват… – с грустью заметила Элли, вновь воскресив в памяти самоотверженное и оттого столь прекрасное лицо Мэрридит.

– Ты пойдешь на праздничный ужин с мэром? – поинтересовался тогда Анкель, бодро вскочив со своего места. Было видно, что произошедший разговор благотворно сказался на его состоянии: обычно забитое лицо его лучилось неприкрытой радостью.

– Давай, ты сходишь без меня? Я так устала после путешествия по горам, буквально валюсь с ног. Скажешь Грейс, что я легла спать?

Анкель подошел к ней совсем близко. В отстраненном лице невротика впервые стала пробиваться нехарактерная для него серьезность.

– Элли… – отчего-то понизив голос, прошептал Анкель. – Ты ведь правда будешь спать?

Он нарочито выделил «правда», словно сомневался в искренности ее слов. Элли нахмурилась.

– Да, Анкель. Принесешь мне какой-нибудь еды со стола?

– Все, что смогу раздобыть, – с готовностью кивнул тот, как будто снова повеселев. Элли и вообразить не могла, что творится у бедняги в голове. И как ее угораздило однажды сойтись с ним? Впрочем, теперь Элли вспомнила. Анкель стал ее первым клиентом, первым, так сказать, «подопытным», которого она, ведомая своими наивно-амбициозными планами, намеревалась сделать здоровым человеком. Тесное общение с благообразным клиентом, желание помочь и переделать на свой лад, привели к этому неожиданному увлечению, которое она сама, впрочем, не считала чем-то серьезным. Надо сказать, Элли вообще раньше относилась ко всему довольно поверхностно, исключительно через призму личных интересов. Теперь, думая о том, что ее так кардинально изменило и подтолкнуло к добру, она бы, наверное, назвала в первую очередь свои утраты. Потеряв настоящего друга, она, наконец, оценила дружбу по достоинству. Лишившись Кея, она поняла ценность истинной любви. Счастлив человек, способный разобраться в своей жизни до того, как поезд сойдет с рельсов; увы, она к таковым мудрецам не относилась. Сейчас ей было отчаянно жаль Анкеля; в сущности, она вскружила ему голову, а теперь намеревается бросить. Оставить в Халязиуме вместе с металлической Грейс, для которой ценность отдельного человека – пустой звук, ибо она привыкла ворочать миллионами жизней.

Элли, разумеется, обманула Анкеля, ибо не собиралась оставаться в строительном бараке. Если еще и можно было хоть что-то исправить, то она должна сделать это сейчас, немедленно. Ради Мэрридит. Дорогой подруги, чья смерть не была напрасной.

Как только Анкель скрылся в дверном проеме, она задула в комнате все свечи и разворошила кочергой угли в печке. Сразу стало темно и неприветливо, хоть казалось, что такое негостеприимное место уже невозможно сделать хуже. Затем Элли прилегла на кровать, терпеливо дожидаясь, когда все гости покинут барак. Нужно увериться в том, что Грета с Грейс уже вышли на улицу. А потом начнется новый отсчет времени: Элли нервно взглянула на свои аккуратные карманные часики с хронографом. Ей вновь предстояло сделать нечто трудновыполнимое: успеть.

***

Анкель уныло брел по сухой земле, чувствуя, как острая щебенка даже сквозь защитную обувь колет пятки. На душе у него царил мрак: впрочем, так обстояло дело весь последний месяц. С того самого момента, как погибла Мэрридит, все стало неладно. Разговор по душам с Элли вселял некоторую уверенность: по крайней мере, она ни в чем не обвиняла его! Уже неплохо, если учесть, как он в последнее время стыдился смотреть ей в глаза. Конечно, если бы только Элли поняла… Но любимая уже вряд ли узнает правду. Интересно, легла ли она спать или нагло соврала ему, как частенько предпочитала делать? Неужели он выглядит настолько ущербным, даже не мужчиной, что можно им манипулировать как угодно, подстраивая под свои интересы? Анкель обидчиво шмыгнул носом, тут же ощутив, как строительная пыль забивается в ноздри. Отвратительно. Прямо на него из темноты выполз огромный механический краб с усталым водителем за рулем: ужасающая была у кузова морда! Шипастая, точно у дикобраза, который не задумываясь проглотит его. Анкель отшатнулся в сторону.

– А-анкель! – визгливо протянула Грета. Он ее, откровенно говоря, терпеть не мог. Похотливая толстуха, засматривающаяся на всех мужчин, встречавшихся на ее пути. А то, что они замыслили с Грейс! Подумать только, начинить поезд ничего не подозревающими людьми-кавернами и отправить в город, где живут тысячи невинных! Оружие массового поражения, но таким отваживаются воспользоваться далеко не все, а только самые фанатичные убийцы. Анкель раздраженно ускорил шаг, но навязчивая толстуха догнала его и положила бутербродную ладонь на спину: его затрясло от едва скрытой неприязни. Анкель прекрасно понимал, что сестрица Элли мечтает засунуть свою руку совсем в другое место, но он никогда не предаст любимую. Хотя после сегодняшнего разговора Анкель уже не был в этом столь уверен. Неужели и он становится убийцей? Нет, это все из-за болезни.

– А где Элли? – масленым тоном поинтересовалась Грета. Анкель искренне ненавидел эти возбужденные нотки в ее голосе. Он почувствовал, как к горлу толчками подкатывает тошнота.

– Элли… Устала и решила остаться в комнате.

Грета булькнула похотливым смешком.

– Признайся, не ты ли ее так утомил?

Он угрюмо молчал.

– Ну и скромняга, Анкель. Иногда мне кажется, тебе двенадцать лет. Дождемся мать?

Анкель коротко кивнул. Все вместе они сейчас пожалуют на званый ужин, организованный в честь их приезда. Интересное дело, а ведь всего этого могло не произойти, если бы он вовремя все рассказал Элли. Но он не захотел, причем не захотел намеренно, ибо у него на то имелись свои причины. Шуршащие легкие шаги, и рядом с ними возникла долговязая Грейс: ни капли не уставшая, для своего возраста даже красивая. Мэр бы мог приударить за ней, если бы только пожелал. Анкель с тоской взглянул на Грейс, а затем на длинный барак за ее спиной. Там он совсем недавно оставил Элли. Огни в окне их комнаты не горели: значит, она и правда легла спать. Что же, в этом случае неприятное признание откладывается. У любимой еще есть шанс спастись. Грейс не стала спрашивать про Элли; она обладала отличной проницательностью, в отличие от своей пустоголовой дочери.

– Нас уже ждут, – медово улыбнулась она, широкими мужскими шагами направляясь в сторону заводской площади. Когда они вошли в полуразрушенное здание мэрии, Анкель поморщился, ибо яркий свет резанул его по глазам. Здесь оказалось достаточно шумно: совершенно разноперая толпа бородачей шастала по приемному залу, оборудованному под столовую. В темном углу на колченогом стуле Анкель приметил несчастную Клару: у бедняжки было какое-то отсутствующее выражение, словно ей на лицо нацепили чужую кожу. Анкель понял: в ней уже живет пустота, которая с каждым днем будет разрастаться и затягивать в себя своего носителя. Внутреннее постепенно поглощает внешнее: но ведь так всегда и бывает. Лишь весьма недалекие люди полагают, будто внешнее имеет какое-то значение. На самом деле, нет ничего важнее того, что происходит в человеческом сердце, а когда там разрастается каверна – то страдает, как правило, не только носитель, но и весь мир вокруг. Анкелю стало жаль несправедливо пострадавшую Клару, а еще он отчетливо понимал: все беды произошли по его вине. Хорошо, что никто больше не осознавал правды. Когда Клара чуть приблизилась, покачиваясь на ватных ногах («добрые» целители избавили свою пациентку от перелома, надо же!), Анкель почувствовал, как под кожей непроизвольно начинает вскипать кровь. Только этого не хватало! Нельзя, чтобы они догадались!

– Ай, – визгливо воскликнула Грета. Дело в том, что толстушка держала его под руку и, несомненно, сразу все почувствовала. Неужели, догадается?

– Анкель, ты такой горячий! – воскликнула толстушка двусмысленно.

– Кажется, у меня температура, – буркнул он. – Я ведь болен.

– Раз так, может, тебе тоже стоит пойти поспать? – предложила Грейс медовым голосом.

Анкель ненадолго задумался, а затем согласно кивнул. Хорошая идея. Так он легко сможет проверить, насколько лжива его маленькая Элли. Одно Анкель отчетливо понимал: лучше бы любимой оставаться сейчас на том самом неудобном матрасе и спать беспробудным сном. Иначе он за себя не отвечает.

***

Как только в бараке все стихло, Элли поспешно вскочила на ноги. Она хотела во что бы то ни стало отыскать Кея. Как славно, что Анкель не стал задавать вопросов! Впрочем, а что еще она предполагала услышать от не вполне здорового человека?

Элли поспешно миновала черную тушу коридора, а затем выбежала в клокочущее нутро ночи, где вместо диких зверей и птиц лязгало и громыхало железо. Ночной Халязиум не спал, равно как бодрствовал и днем: всюду горели огни доменных печей. Когда она в последний раз видела Мэрридит, тоже все горело… Острое осознание потери разбередило загноившуюся рану, но ей не следовало думать сейчас о лишнем. Спасти Кея, спасти любой ценой. Где же он?

Элли подозревала, что, скорее всего, Кея держат там, куда забрали Клару. Это нечто вроде местной лаборатории, где на живых сурьинах ставят опыты. Самое современное и чистое здание посреди заводского хаоса, но вместе с тем и самое жуткое, ибо там насильно обрекали на мучительную гибель. Ночное время играло Элли на руку. Вряд ли кто разглядит ее под покровом темноты, однако это усложняло задачу и ей самой: хоть она здесь уже не первый раз, ориентироваться было практически невозможно. В одном месте она неловко оступилась, и чуть не угодила в яму с битыми кирпичами: еще не хватало сломать ногу, как Клара! Под ложечкой ныло, сердце стучало, скорее, скорее найти Кея! Элли слабо осознавала в тот момент реальность происходящего. Наверное, если бы она остановилась и задумалась, то, вероятно, поняла бы, что ее воссоединение с Кеем решительно ничего не меняет. Куда они денутся из Халязиума? Неужели снова полезут в гору? А что потом? Встанут на рельсы перед Ариадной и на полном ходу остановят ее вместо тормозильщиков? Даже звучит абсурдно. Но воскрешая в памяти его благородное лицо, дышащее умом и силой, она еще сильнее подгоняла себя. Элли не концентрировалась на конечной цели: она старалась ставить промежуточные задачи. Незамеченной проникнуть в лабораторию. Сделано. Не попасться на глаза лаборан…

Тяжело дыша, Элли прошмыгнула в первый попавшийся закуток, чтобы не столкнуться лицом к лицу с согнутым крючком санитаром, который неожиданно материализовался прямо перед ней, держа на вытянутых руках керосиновый фонарь. Он напоминал уродливую гаргулью в балахоне.

Дрожа всем телом, Элли прислушивалась к удаляющимся шагам. Интересно, что Грейс сделает, если узнает о коварном замысле падчерицы? Глубоко вздохнув, словно боец перед ключевым боем, Элли вернулась в коридор. Темнота мешала быстро продвигаться, приходилось перемещаться практически на ощупь. В первом кабинете с распахнутыми настежь окнами никого не было, кроме возмущенной до глубины души сиамской кошки: очевидно, животное не ожидало, что кто-то столь бесцеремонно нарушит ее одиночество. Потом последовало еще несколько пустышек, Элли почувствовала, как острое отчаяние постепенно обматывает ее в свою липкую паутину. В какой-то момент ей все же повезло, однако при одном взгляде на мертвенно-бледного Кея Элли усомнилась в своей везучести. Сквозь огромное мутно-серое окно в комнату просачивался багрово-красный заводской свет, отбрасывая на лицо сурьина ржавые мазки. Но и без кровавых красок картина выглядела настолько ужасной, что Элли чуть не упала в обморок возле механического кресла, к которому толстыми щупальцами-жгутами был привязан подопытный. Элли постаралась прийти в чувство, несколько раз ударив себя по щеке. Нельзя терять концентрацию! Не здесь, не сейчас. Элли вспомнила, как Мэрридит с горечью человека, который теряет дорогого возлюбленного, сказала ей про Кея:

«Он умирает». Что ж, Кей умирал тогда, это же происходило с ним и сейчас. Он едва дышал, что было, несомненно, плохим признаком.

– Пожалуйста, живи! – горько умоляла Элли, чувствуя, как в горле вибрирует мокрота, а по лицу струится холодный пот. Кей беспомощно лежал с закрытыми глазами: точно восковая кукла, лишенная души. Но когда она склонилась над ним, к своему ужасу увидела, что безжизненные глаза резко распахнулись: мутные от боли, ничего не понимающие.

– Кей, мой родной, я освобожу тебя! – шептала Элли, беспорядочно пытаясь разорвать щупальца, крепившиеся к ручкам кресла. Она так переживала, что не сразу сообразила: нужно потянуть на себя рычаг, после чего путы с уродливым прожорливым чмоканьем автоматически втягивались в кресло. Освободившись, Кей надрывно закашлялся, после чего глухо застонал от боли. Элли видела, что он едва сдерживает себя, и уже до крови прикусил нижнюю губу: что же такое нелюди с ним сотворили? Элли вспомнила тот день, когда заявилась к нему в дом со своим парнем: она тогда хотела ему отомстить, но как же мелко это теперь выглядело в ее собственных глазах! Какой глупой и ничтожной она представлялась самой себе в сравнении с такими бесконечно благородными людьми, как Кей или Мэрридит.

Она рыдала над ним, ибо знала и видела: Кей уже не встанет с этого кресла.

– Элли… – вдруг прошептал он, давясь болью. Ей пришлось склониться над ним, чтобы различить хоть слово.

– Я догадался, почему стал сурьином… Каверны – это пустота, заполнить которую может лишь любовь. А я любил свою… – он запнулся, набираясь сил для дальнейшего разговора, однако их уединение было нарушено самым бесцеремонным образом: внутрь ворвались обезумевшие санитары, вооруженные шприцами: злющие, точно сорвавшиеся с цепи собаки. Элли грубо отпихнули в сторону, Кея снова привязали к стулу, будто в этом была какая-то нужда. Он и так уже потерял способность шевелиться. Элли горько плакала, ибо знала, что это конец. А потом в кабинет вошла металлическая Грейс, рядом с которой послушно трусил верный Анкель.

Элли удивленно посмотрела на невротика: он выглядел как-то странно, как будто бы даже виновато. Несчастная нашкодившая собачонка. Элли встретилась с ним глазами и отпрянула, не имея в себе сил выдержать лихорадочного напора его взгляда. Вечно больной, слабый, с какими-то странными ужимками и глупыми выходками – Элли никогда не принимала Анкеля всерьез, но только сейчас она вдруг явственно осознала, кто на самом деле был ее настоящим врагом.

***

Он застал ее рядом с ненавистным соперником: Анкель отчаянно противился печальной действительности, между тем вполне осознавая, что как-то грустно все время пребывать в иллюзиях. Коварная Элли предала его, обманула, и он, в свою очередь, собирался уничтожить ее.

Когда Анкель не застал любимой в бараке, то вернулся в мэрию и будничным голосом доложил Грейс о том, что Элли собралась сбежать. Таким образом, она как бы противопоставила себя халязиумцам с Грейс и автоматически переходила в лагерь врагов. А с таковыми властная Грейс расправлялась с особенной жестокостью, ибо никогда не прощала предательства. Анкель приблизительно догадывался, что ждет Элли. Скорее всего, ей тоже сделают операцию. Убивать смысла не было, а лишний раз потренироваться в создании первоклассного оружия: почему бы и нет. Элли ждала еще более страшная участь, нежели Кея, ибо пока еще ни один ученый не мог с точностью определить, что хуже: смерть или превращение в каверну. Однако Анкель точно знал: если первое еще можно рассмотреть как невинный переход в иное измерение, то второе означало превращение в пожирателя людей, ненасытного убийцу, готового поглотить весь мир.

Когда они заходили в кабинет, где держали Кея, Анкель намеренно нацепил на лицо мину палача, ибо жаждал выглядеть суровым карателем. Самолюбивая и обидчивая натура алкала больше крови, однако, когда он бросил инквизиторский взгляд в сторону Элли – точно кинул в нее острозаточенный кинжал, – сердце его предательски дрогнуло, и пришло опустошение. Уставшая, расстроенная, с болезненными пятнами на щеках, она выглядела такой несчастной и сломленной, какой ему еще никогда не доводилось ее видеть. Заносчивый и всезнающий врач, уверенный в своем профессионализме и привлекательности – и это была она? Сейчас Анкель наблюдал перед собой затравленное существо, готовое броситься ему в ноги и молить о прощении.

Широкими шагами он преодолел расстояние между ними и решительно обнял за плечи: малютка жалко трепыхалась в его стальных объятиях, точно невесомая бабочка.

– Анкель, отойди от нее! – властно потребовала Грейс. Вот эта самая деспотичность и жажда распоряжаться чужими жизнями частенько выводила Анкеля из себя. Он ненавидел Грейс и не желал потворствовать ее планам. Но когда Мэрридит шла с ним под ручку в парковый вагон и, торопясь, рассказывала о том, что ему нужно все объяснить Элли, Анкель предпочел бездействие. Почему? Ответ очевиден: Анкель не желал, чтобы Элли вновь сошлась с Кеем. Ему хватило одного предательства. Теперь он надеялся, что если Элли не узнает правду, то останется вместе с ним. А ему, в сущности, так мало нужно было для счастья – сущая безделица, чтобы Элли его любила. На все остальное Анкелю было наплевать. А теперь, дрожащими руками обнимая свою жертву, он осознал, что неспроста Грейс считала его убийцей: да, формально, к нему не придраться. Однако бездействие в некоторых случаях равносильно самому ужасному проступку. Теперь он это понимал, чувствуя, как из палача снова превращается в ничтожество.

– Прости, Элли, что ничего тебе не рассказал, – прошелестел Анкель одними губами. Любимая его даже не слушала.

– Мэрри вспомнила все, когда мы пришли с ней в парк на встречу с Жаном. И просила передать тебе. А я не стал, чтобы не давать вам с Кеем второй шанс, – покаянно пробормотал он и добавил дрожащим голосом:

– Но я все исправлю, клянусь.

С этими словами Анкель почувствовал, как сила сурьина внутри него покорно взметнулась и заклокотала: он держал Элли за плечи, а из глаз его вместе с кровью вытекала жизнь. Он никому не говорил, что является сурьином, ибо не хотел, чтобы остальные знали, каким образом он получил эти сомнительные способности. У Кея вот мать была каверной, а у него… Анкель почувствовал ужасную боль в голове, а потом очнулся… В поезде. Снова в прошлом.

***

Анкель всей душой ненавидел вечера, ибо звуки в это время проявлялись с раздражительной отчетливостью, а он до смерти их боялся. Ноющий и свистящий относился к непоседливой вьюге, взметавшей пепел за стрельчатым окном. Раздражающий и однообразный – то вагон лениво поскрипывал несмазанными колесами. Трубный рокочущий глас исходил от их соседа, пожилого господина с бакенбардами, который с завидным постоянством прочищал перед сном горло. Всякий раз он произносил любимую фразу, уже превратившуюся в надоедливый обычай:

«Тише едешь, дальше будешь».

А что, если они движутся по кругу?

Анкель совершенно точно понимал, что они движутся по кругу, ведь это событие уже происходило. Завтра у него день рождения, но ему, увы, не удастся отметить праздник. На сей раз жертвой окажется вовсе не Мэрридит, а он сам, причем по своей доброй воле. Он специально вернулся на день раньше. Память полностью восстановилась уже спустя несколько часов, и Анкель сразу же почувствовал сильнейшее недомогание. Его тело медленно умирает, но надо успеть рассказать Элли правду.

Сперва Анкель ждал в купе Греты, затем пошел к Элли: куда же она делась, почему не возвращается? У него так мало времени! Не в силах больше ждать, он в сердцах схватил белый лист бумаги и перо:

Дражайшая Элли!

Зачеркнул, слишком вычурно.

Любимая. То, что я расскажу в этой книге, вряд ли покажется тебе историей здравомыслящего человека. Однако рассудок часто отступает, когда на арену событий выходит любовь. Я столько раз ошибался, но, надеюсь, сейчас все сделал как надо: моя жизнь ничего не стоит, ибо я куда хуже Мэрридит, Кея, да и всех, решительно всех. Но, думается мне, и последний грешник может восстать из пепла добрым человеком. Я много размышлял об операциях по удалению страданий: почему у них такой странный побочный эффект, откуда берутся каверны? А потом догадался, что страдания служат не для погибели, а для вразумления нашего. Без мытарств человеку сложнее стать лучше; так и фильтр служит для очищения воды от механических примесей, не будем же мы намеренно уничтожать фильтр и пить грязную воду: в этом случае мы непременно отравимся. Все, что есть в нашем мире, существует не просто так: хаотично, неопределенно и как бы случайно, но на самом деле во всем кроется свой глубинный замысел, вторгаться в который ни в коем случае нельзя. Каверны – это ответ на человеческий произвол, ибо люди в своем желании переделывать мир под себя, совершенно не знают меры.

Я бы никогда не решился на задуманное, если бы не понял эту глубокую истину, а хорошенько понял я ее лишь во время сильного страдания.

Я никогда не рассказывал тебе, как стал сурьином. У меня был старший брат, которого я ненавидел всей душой, ибо он сделал мою жизнь невыносимой. Каждодневные побои, тычки, желание повелевать более слабым существом – о, по жестокости своей братец не знал себе равных. Он будил меня по ночам, включая на полную громкость радиолу. Это из-за него я стал бояться звуков: ведь любой шум мог причинить мне боль. Родители всегда снисходительно терпели его проделки, ибо, как я подозреваю, любили его куда больше меня. Я долго вынашивал планы мести, наверное, ты сочтешь, что это мелко и глупо, ведь я и сам так сейчас думаю. Однако тогда все мне казалось правильным. Однажды мне удалось выкрасть у нашего соседа документы, подтверждающие факт операции в клинике Нифльхейм. Я немного подделал имя и фамилию, а потом донес на брата, сказав, что это он сделал операцию. В те времена никто не перепроверял полученную информацию, ибо все были напуганы, и людей с кавернами отлавливали с особенной тщательностью. Братца приговорили к смертной казни, на которой присутствовал и я. Помню, как жалко он на меня смотрел: трусливо, затравленно. Он явно ощутил себя на моем месте. Сначала я почувствовал несомненное удовлетворение происходящим: как же, я сам расправился со своим заклятым врагом! Подросток смог перехитрить взрослых. А потом… Не знаю, случилось нечто странное, я ощутил в себе силу сурьина. Как будто брат проклял меня перед смертью. Разумеется, я никому ничего не рассказал, ибо признание раскрыло бы мой ужасный поступок. Однако с тех самых пор я не знал, как жить с новыми способностями. Я надеялся, ты сможешь помочь мне, Элли. Решить мою проблему. Но только сейчас я понял, что ни один психолог в мире не смог бы мне помочь, ибо я сам, – да сам! должен был осознать свой поступок и, как я полагаю, раскаяться. Обычно сурьинами становились люди, терявшие близких и любимых, а я превратился в него, лишившись ненавистного врага. Теперь-то я догадываюсь, зачем это было нужно. Простив и полюбив заклятого врага я смог бы нормально жить дальше, но, по ужасной иронии судьбы, это как раз уже не получится. Я по своей воле вернул тебя в прошлое, а значит, скоро умру.

Глаза предательски заныли, и Анкель досадливо потер их пальцами. Интересно, Элли не сочтут виновной в его гибели? Он обязан был дописать свою книгу до конца, чтобы дать возможность родиться новым историям. Он уйдет, но записи останутся; на сей раз поезд не свернет со своего истинного пути и доберется до города спасения. Жаль, что многие люди не любят читать, считая это бессмысленной тратой времени. Его книга предназначена для других – читающих, мудрых, и они непременно спасутся, особенно, если дочитают историю до конца.

Анкель снова решительно взял в руки перо.