1
С нашим календарём всё было в порядке. Я так не думал, и римский народ так не думал, но Гай Юлий Цезарь так думал. Кроме того, он был диктатором, и всё. Он также был верховным понтификом, поэтому отвечал за римский календарь, и это было одним из его любимых проектов. Когда ты диктатор, ты можешь заниматься своими любимыми проектами, хобби и так далее, а если кто-то оспаривает твоё право делать это, ты можешь приказать его убить. Не то чтобы Цезарь убивал людей из-за такой мелочи. Совсем наоборот. Он прощал людей, явно заслуживавших казни, и мог бы прожить ещё много лет, если бы просто убил нескольких человек, которых я лично сказал ему, что он должен был убить или изгнать. Он этого не сделал. Эта недальновидность и привела его к гибели.
Вот это был Цезарь. Всегда готовый истребить целые народы варваров во славу Рима, или, вернее, во славу Цезаря, но всегда не желавший казнить римских граждан, даже тех, кто оказался его врагами. Вместо этого он простил тех, кто поднял на него оружие, отозвал изгнанников и даже восстановил бы честь и положение Катона, если бы тот согласился признать главенство Цезаря. Когда Катон так блистательно покончил с собой, чтобы не жить под диктатурой Цезаря, Цезарь оплакивал его, и я знаю, что его горе было искренним, а не политическим – я был там.
А теперь вернёмся к календарю. Цезарь был владыкой мира, но одна из проблем завоевания мира заключается в том, что это отвлекает от других дел. Одной из обязанностей Цезаря, как верховного понтифика, было поддержание порядка в нашем календаре. К тому времени, когда он стал диктатором и жить ему оставалось (хотя он этого и не знал) совсем недолго, календарь ужасно не совпадал с естественным годом. Как будто мы потеряли три месяца. Мы праздновали обряды середины зимы поздней осенью. Мы приносили в жертву Октябрьского Коня в середине лета. Это казалось просто нелепым и вызывало у нас чувство стыда перед богами.
Решение Цезаря в этой ситуации было характерно радикальным. Он собирался дать нам совершенно новый календарь. Более того, его должны были разработать иностранцы. Именно это и раздражало римскую общественность. Они привыкли получать указания и приказы от наших жрецов и магистратов. Выслушивать от кучки халдеев и египтян указания о том, как им следует исполнять свои обязанности перед богами, было невыносимо.
Тем не менее, были и худшие последствия этой давно назревшей реформы, в чем я вскоре убедился.
* * *
«Деций Цецилий!» — крикнул Цезарь. Я бросился узнать, чего он хочет. Было время, когда ни один сенатор не спешил узнать, чего хочет другой римлянин, но это время прошло. Цезарь был царём во всём, кроме имени. Я побежал.
«Гай Юлий?» — спросил я. Мы находились в Домус Публика , доме на Форуме, где он официально жил как верховный понтифик и надзиратель весталок.
«Деций, меня ждут важные перемены. Я хочу, чтобы ты занялся этим делом».
«Конечно, Цезарь», — сказал я, — «предполагая, конечно, что это не приведет к моей гибели».
«И почему это так?» — спросил он.
«Что ж, Гай Юлий, за столько лет нашего знакомства ты придумал больше способов меня убить, чем я могу сосчитать. Я мог бы начать с Галлии, но это было бы почти случайной отправной точкой…»
«Ничего подобного, — заверил он меня. — Это просто пустяк, касающийся календаря».
«Гай Юлий, — сказал я, — первое слово, которое ты употребил, было „важный“. Теперь ты используешь „пустяковый“. Я усматриваю здесь определённую риторическую дизъюнкцию».
«Я лишь имел в виду, что, хотя моя реформа календаря будет иметь далеко идущие последствия и ее последствия будут ощущаться во все времена, ее реализация — дело сугубо рутинное».
Вот это да. Мне всегда нравится, чтобы всё было максимально просто. «Что будет входить в задачу?»
«Сосиген руководит проектом, и вы будете работать с ним».
Сосиген был придворным астрономом Клеопатры и, по общему признанию, самым выдающимся наблюдателем за звёздами в мире. Он возглавлял школу астрономии в Александрийском музее. Под «руководством» Цезарь, как я предположил, подразумевал, что проект принадлежал Сосигену от начала до конца. Меня это вполне устраивало. Я знал этого маленького грека много лет, и мы прекрасно ладили. С Цезарем же всегда было нелегко иметь дело.
«Я его хорошо знаю. Где мне его найти?»
«Я организовал офисы для астрономов в храме Эскулапа. Я хочу, чтобы ты отправился туда. Сосиген объяснит суть проекта, а ты сам реши, нужны ли тебе помощники».
«Помочь мне сделать что?»
Он легкомысленно махнул рукой. «Что бы ни случилось, нужно сделать».
Это звучало не очень хорошо, но я не мог себе представить, как введение нового календаря может стать причиной больших неприятностей.
Вскоре мне пришлось осознать скудность своего воображения.
* * *
Храм Эскулапа на острове Тибр — одно из самых уникальных мест Рима, неизменное место посещения как больных, так и туристов. Сам храм прекрасен, а остров необычным образом замаскирован под корабль. Мне всегда было интересно, чья это идея. На острове я встретил священника и спросил, где находятся астрономы.
«Эти александрийцы?» — фыркнул он. Он был в белых одеждах и с серебряной повязкой на висках. «Диктатор разместил их ниже по течению».
«Кажется, вы их не одобряете», — заметил я.
«Не только их, но и их проекта. Ничего хорошего из изменения нашего древнего календаря не выйдет. Такая самонадеянность не нравится богам. Это оскорбление наших предков, которые завещали нам наш календарь».
«Я сам не вижу в этом смысла, — сказал я ему, — но я не диктатор, а Цезарь — диктатор. Спорить с владыкой мира бесполезно и опасно».
«Полагаю, что да», — проворчал он.
В нижнем конце острова я обнаружил, что двор, ранее служивший местом для лекций, был переоборудован в небольшую обсерваторию, уменьшенную копию той огромной обсерватории, которую я видел в Александрийском музее. Там было множество таинственных инструментов, необходимых для искусства астрономии: длинные каменные клинья, блоки с изогнутыми вырезами и бронзовые стержни – всё было покрыто загадочными символами и калибровочными метками. Сосиген пытался объяснить мне эти чудеса, но я нашёл городские солнечные часы слишком сложными.
Астрономы собрались на платформе на «корме» острова, в той части, которая вырезана так, чтобы напоминать ту часть галеры. Я сразу узнал Сосигена, а один или два других показались мне смутно знакомыми. Не все были одеты в привычную греческую одежду. Были персы и арабы, а один мужчина носил мантию с бахромой и спиралью, напоминавшую вавилонскую. Я бывал в этой части света и видел такую одежду только на старых настенных рельефах. Я поймал взгляд Сосигена, и он широко улыбнулся.
«Сенатор Метелл! Вы оказываете нам большую честь. Вы приехали освежить свои знания астрономии?» Он польстил мне, назвав мои беседы с ним много лет назад в Александрии «изучением». Я пожал ему руку и обменялся обычными любезностями.
«На самом деле, диктатор хочет, чтобы я работал с вами над внедрением этого нового календаря. Признаюсь, я не могу себе представить, что именно он имеет в виду. Как вы знаете, я совершенно не разбираюсь в астрономии».
Он повернулся к остальным. «Сенатор по своей природе скромен. Вы увидите, что у него острый и тонкий ум, он быстро схватывает новые факты и обладает превосходным индуктивным стилем рассуждения». Греки ужасно склонны к лести. «А теперь, сенатор, позвольте мне представить вам господ, с которыми вам предстоит работать».
Там был старик по имени Демад, родом из Афин, а также несколько других греков, чьих имён я уже не помню, араб, чьё имя я не мог выговорить, три перса, сириец, темнокожий мужчина в странном жёлтом тюрбане, называвший себя Гуптой и утверждавший, что приехал из Индии, и человек в вавилонской одежде, назвавшийся Поласером из Киша, но, судя по его внешности и речи, чистокровным греком. Я решил присмотреться к нему. По моему опыту, люди, носящие одежду экзотической, чужой страны, обычно являются религиозными мошенниками.
«Я действительно верю, — сказал я Сосигену, — что моя истинная задача не в том, чтобы помогать тебе с календарём, чего я всё равно не смог бы сделать, а в том, чтобы убедить римский народ в его пользе. Мы, знаешь ли, очень привязаны к нашим древним установлениям».
«Всё отлично. Что ж, позвольте мне немного объяснить». Он взял меня под руку и пошёл среди инструментов, а остальные последовали за нами. Как и многие греческие философы, Сосиген любил излагать свои рассуждения на ходу. Это зародилось в перипатетической школе философии, но распространилось и на многие другие. Помимо прочих преимуществ, это позволяло экономить на аренде лекционного зала.
«На протяжении всей вашей истории вы, римляне, как и большая часть мира, использовали календарь, основанный на фазах Луны».
«Естественно», — сказал я. «Это измерение времени, наблюдаемое каждым по мере того, как луна растёт и убывает, исчезает и появляется снова».
«Именно. Таким образом, это можно назвать интуитивным способом измерения года, и он работает, хоть и не идеально. Продолжительность фазы Луны составляет двадцать восемь дней, но, увы, год невозможно разделить на определённое количество отдельных двадцативосьмидневных сегментов. Разница всегда составляет несколько дней, поскольку год длится 365 дней».
«Вы уверены? Я всегда думал, что их где-то там, но никогда не мог сказать точно, сколько именно».
«Это непросто определить, и для точного подтверждения этого факта потребовалось много исследований. Сейчас все астрономы согласны, что год длится около 365 дней».
«О чем?» — спросил я.
Он посмотрел на остальных. «Разве я не говорил, что сенатор невероятно быстро соображает?» Затем, повернувшись ко мне, он добавил: «Да, сколько бы экспериментов ни проводилось, год никогда не длится ровно 365 дней. Он всегда на несколько часов длиннее, примерно на четверть суток».
«Значит, его вообще нельзя разделить на сколько-нибудь равномерное количество дней?» — спросил я.
«Не с идеальной точностью. Однако мы разработали новый календарь, основанный на солнечном годе, используя зимнее солнцестояние в качестве начальной и конечной точки».
«У всех год начинается в начале января или около того», — сказал я.
«Да, но использование месяцев по двадцать восемь дней, в сочетании с тем фактом, что каждый год добавляется несколько дополнительных часов, означает, что если вы используете определённое количество месяцев в году, у вас всегда будет несколько дополнительных дней. Вы, римляне, создали эту аномалию, заставив священников указывать разное количество дней в месяцах и время от времени добавляя один дополнительный месяц».
«Мы обнаружили, что это полезный политический инструмент, — сказал я ему. — Если у тебя есть связи с понтификами, ты можешь убедить их продлить твой срок полномочий ещё на месяц-два».
«Ну да. Конечно, это полезно для политиков и генералов, грабящих провинции, но ужасно неудобно для всех остальных».
«Вы увидите, что римляне из правящего класса не слишком беспокоятся о том, что доставляет неудобства другим людям».
«Похоже, Юлий Цезарь — исключение», — сухо сказал он.
«Не могу с вами спорить, но всё равно не понимаю, как это может быть улучшением. Год невозможно разделить на чётное количество месяцев, и год в любом случае нельзя измерить с точностью до последнего часа».
«Вот здесь, — сказал он, — и требуются тонкость и нестандартное мышление. Видите ли, люди настолько зациклились на лунной фазе в двадцать восемь дней, что всегда хотели, чтобы каждый месяц содержал одинаковое количество дней, даже зная, что это невозможно. Однако, поразмыслив, понимаешь, что в этом нет необходимости. Почему месяц не должен состоять из двадцати девяти дней? Или тридцати? И почему в каждом месяце должно быть одинаковое количество дней?»
«А?» — весело спросил я.
«Подумайте об этом. Почему в каждом месяце одинаковое количество дней?»
«Почему? Потому что это было бы удобно, я полагаю».
«Именно. Люди связаны обычаями, традициями и удобством. Именно такого мышления нам следует избегать, если мы хотим проложить новые философские пути». Тут толпа астрономов одобрительно загудела, словно он был адвокатом, только что высказавшим весомую мысль в суде. «Гораздо важнее для повседневного удобства и для регулирования как общественной, так и сельскохозяйственной жизни, чтобы год начинался и заканчивался в один и тот же день, чтобы количество месяцев было одинаковым, как и в любом другом году, и чтобы каждый месяц начинался и заканчивался в одни и те же дни каждый год, без каких-либо отклонений».
«Полагаю, это логично», — сказал я, пытаясь осмыслить концепцию такого года. Я, как и все остальные, привык к тому, что месяцы немного колеблются, и никогда не знал точно, сколько дней будет в том или ином месяце, пока понтифексы не объявляли число.
«Очень логично, — согласился он. — Для этого мы разработали солнечный календарь, основанный на этой концепции. Он состоит из семи месяцев по тридцать один день каждый, четырёх по тридцать дней каждый и одного месяца из двадцати восьми дней».
Я быстро произвёл в уме несколько арифметических действий. «Хорошо, получается 365 дней, но в конце каждого года у тебя ещё остаётся этот день-четверть».
Сосиген торжествующе сиял. «Вот тут-то и пригодится этот короткий месяц. Он будет единственным месяцем, не подчиняющимся правилу, согласно которому каждый месяц имеет одинаковое количество дней в году. Каждый четвёртый год к нему будет добавляться один дополнительный день, и таким образом в этом году будет двадцать девять дней».
«И эта структура будет стабильной из года в год?» — спросил я его.
«Да, с очень небольшими расхождениями. Та четверть дня, о которой я говорил, — это не совсем четверть дня».
«Значит, время от времени необходимо будет вносить коррективы?»
«Да, но не так часто, как сейчас. Примерно через тысячу лет это будет несколько дней разницы, и потребуется корректировка».