Через какое-то время их оторванный от мира тихий поселок на северо-западе Китая захлестнуло волной, которая по своему накалу была даже жарче, чем наступившее бабье лето. День-деньской уличный динамик разрывался от высших указаний, которые сыпались в виде лозунгов вроде «насаждать полезное и искоренять вредное», «трудиться с полной отдачей» и т. д. Очень скоро работники зоостанции, медпункта, государственной столовой, мелочной лавки, масляной лавки и автовокзала стали наперебой организовывать митинги. Даже учителя и ученики центральной поселковой школы – и те, выстроившись в ровную колонну, воодушевленно и горделиво выходили на улицу и там дружно рвали глотки, целое утро выкрикивая лозунги.

В поселке призывали к тому, чтобы каждая семья выделила по крайней мере одного крепкого работника на стройплощадку, где требовалось передвигать валуны, таскать мешки с песком, замешивать бетон. Каждому, кто откликнулся, руководство распорядилось выдавать в день по полцзиня пайка при условии, что дамба как подарок к годовщине образования КНР будет построена до наступления зимы. Со всех сторон к главной дороге поселка мощной приливной волной прибило более тысячи человек, которые грандиозным потоком хлынули на стройплощадку, что находилась в излучине реки на расстоянии примерно в несколько десятков километров. Люди тащили на спинах скатки с постельными принадлежностями, за поясами у них болтались черпаки, на плечи были закинуты лопаты или мотыги. У шагающего впереди высоко вверх вздымалось ярко-красное знамя, на котором сиял недавно нанесенный золотисто-желтой краской лозунг: «Мобилизуем массы на борьбу с водой в надежде на богатый урожай!». При каждом порыве ветра знамя жестко вздрагивало, издавая упругие хлопки.

Тут-то соседи и обнаружили, что куда-то запропастился отец Лю Хо. Одни говорили, что тот подался куда-то на юго-запад и в результате заблудился в пустыне Му-Ус, которая и погребла его под своими песками; другие возражали: ни в какую пустыню он не заходил, а на самом деле его загрызли голодные волки, когда он отправился в горы к западу от поселка. Третьи рассказывали, что он на грузовике соскользнул в ущелье и разбился… В общем, никто толком не знал, куда именно он пропал. В этой семье остался лишь мальчик-подросток, но чем он не работник? В те времена каждый человек должен был отдавать свою энергию коллективу, как говорится, социализм не терпит тунеядцев.

Что же до самого Лю Хо, то он весь просто горел энтузиазмом. Выпятив свою куриную грудь, он сам пришел куда надо и обратился к ответственному за мобилизацию:

– Мой отец еще не вернулся домой. Можно ли мне поехать на стройплощадку вместо него? Я полон сил, справлюсь с любой работой.

Облаченный в суньятсеновку[13] работник, заложив руки за спину, быстро обошел его дом и направился во дворик. Бросив беглый взгляд на виноград, он сорвал одну виноградину, сунул ее в рот, разжевал и, скривившись, тут же принялся тщательно отплевываться зелеными слюнями, похожими на свежий куриный помет. Наконец, втягивая щеки, работник произнес:

– Скоро поспеет виноград. Подойдет время, собери все это богатство и доставь на стройплощадку, чтобы народ полакомился. Считай, что это и будет твой вклад.

По правилам, сестрице Хуа также следовало отправиться на строительство дамбы. Дело в том, что муж ее работал на стороне, между тем как грандиозный проект должен был осчастливить все население поселка, принеся выгоду каждому из его жителей, включая сестрицу Хуа. Со слезами на глазах та прибежала в дом Се Яцзюнь и принялась жаловаться: мол, хорошо матери Се Яцзюнь, ей не нужно ехать ни на какую стройплощадку, ведь уже несколько месяцев ее муж и так денно и нощно находится на передовой, да еще и руководит этим проектом, управляя всеми рабочими. Другого такого в их поселке днем с огнем не сыскать. В общем, от зависти сестрица Хуа, что называется, весь язык себе поискусала.

Учителей по большей части также всех отправили на стройку, поэтому занятия в школе практически прекратились. Однако ребята, не желая оставаться в стороне, решили сколотить агитбригаду, отвечающую за художественную самодеятельность, чтобы приезжать на стройплощадку и устраивать там поднимающие дух концерты. Тем самым они мечтали внести свою лепту в эту великую стройку.

Поскольку Се Яцзюнь говорила на прекрасном путунхуа, ей доверили роль ведущей концертов. Разумеется, она с огромной радостью согласилась. Ведь на стройке она могла увидеться с отцом, по которому так сильно скучала, и это взволновало ее до предела. Она даже вызвалась выступить с декламацией известного всем стихотворения председателя Мао «Застава Лоушань»:

Каждый раз, когда Се Яцзюнь доходила до последних строк, все ее тело пронизывала дрожь, она с головой погружалась в дерзновенную энергию стиха. Ее охватывало такое бурное воодушевление, словно она и впрямь видела эту ослепительную картину синих гор и заходящего солнца собственными глазами.

В общем, примерно через неделю их агитбригада в составе двадцати одного человека должна была выдвигаться на стройплощадку, чтобы подбодрить рабочих.

Се Яцзюнь вытащила из шкафа свое самое любимое платье. Стоявшая в стороне мать недовольно фыркнула:

– Решила покрасоваться? Ты ведь просто ведущая, к чему так выряжаться? Лучше бы надела белую блузку и синие брюки.

Не обращая внимания на мать, Се Яцзюнь встала перед висевшим на стене небольшим зеркалом, собрала волосы в хвост и перевязала его изящным бантом из белоснежного платочка. Во всем поселке такой бантик завязывала только она одна.

Мать снова принялась ворчать:

– Такой долгий путь, а вы ерундой страдаете. Готова поспорить, что уже на полпути все девчонки выбьются из сил и начнут ныть.

– Ма, откуда у тебя такой исключительно буржуазный настрой? – не сдержавшись, огрызнулась Се Яцзюнь. – На стройке вон сколько человек, и все они как-то добрались туда пешком. Неужели мы слабее или у нас ноги короче? Не забывай, что говорил председатель Мао: «Вершить революцию никогда не поздно, в ней должны участвовать и женщины, и мужчины, и стар, и млад, в сплочении сила!»

Дочь говорила настолько бодро и убедительно, что мать как-то и не нашлась, что сказать в ответ. Она и знать не знала, где та нахваталась всех этих величайших принципов.

Братец пропускал все мимо ушей, он нахально прицепился к сестре, обхватив за ногу, и ни за что не хотел ее отпускать, все твердил, что поедет вместе с ней. Се Яцзюнь что-то раздраженно сказала ему, но брат не унимался. Тогда ей пришлось обратиться за помощью к матери:

– Ма, можешь отцепить от меня эту липучку? А то я опоздаю.

Мать тут же холодно бросила:

– Ячжоу, что тебе говорят? Сестра не на гулянку уходит, ее ждут лишения и страдания.

Однако малыш и слушать ничего не хотел. Мертвой хваткой впившись в ногу сестры, он выпалил:

– Я тоже хочу лишений и страданий.

Мать не знала, сердиться ей или смеяться. В конце концов она отцепила его и взяла на руки.

Оценив поступок матери, которая, можно сказать, совершила хорошее дело на благо страны и народа, Се Яцзюнь радостно повесила на левую руку их домашнюю армейскую флягу, а на правую – застиранную школьную сумку. С такой экипировкой она напоминала себе молодого солдата, готового вот-вот выступить на фронт. Теперь из зеркала на нее смотрел сильный и смелый боец.

Полюбовавшись своим отражением, она закинула в сумку полотенце для лица и сменную одежку, после чего повернулась к матери и, резко вытянувшись по стойке «смирно», точь-в-точь по-военному отрапортовала:

– Товарищ глава семьи, если нет дальнейших указаний, разрешите ведущей выступить в путь!

Мать застыла на месте, сраженная наповал такими чудны́ми манерами дочери.

– Запомни: увидишь отца – поторопи его домой. Так и скажи, что мама рассержена и считает его самым большим обманщиком в мире.

– Ма, ну что ты говоришь всякую ерунду? Мой папа – инженер на серьезном объекте, он настоящий революционер, а никакой не обманщик!

С этими словами она показала матери кончик розового язычка и стремительным шагом вышла из дома.

Мать, прикинувшись рассерженной, устремилась к порогу и, глядя на силуэт дочери, про себя подумала: «Вся в отца, такая же бессовестная, сказала „уйду“ – и ушла…»

Отряд уже поджидал Се Яцзюнь у ее дома. Не успела она вклиниться в его ряды, как вся компания широким шагом выступила в путь. Впереди кто-то затянул пионерскую песню. Сперва она звучала звонко и чисто, но вскоре голоса пошли вразлад, песня стала угасать, рассыпаясь на отдельные отрывистые звуки, и под конец совсем заглохла.

В этот момент Се Яцзюнь случайно повернула голову и увидела, что на обочине дороге в тени дерева одиноко стоит напряженная фигурка Бай Сяолань, которая со всей страстью взирала на их отряд. Немного поколебавшись, Се Яцзюнь быстро отделилась от строя и подбежала к ней.

Бай Сяолань тут же вынула из кармана брюк беленькую стеклянную баночку и сказала:

– Э-это для мо-моей мамы, крем для для лица, она так спе-спешила, что за-забыла взять.

Принимая баночку, Се Яцзюнь с улыбкой сказала:

– И ради этого ты ждала меня здесь, ну ты даешь!

Не успела Се Яцзюнь договорить, как Бай Сяолань, подобно фокуснику, протянула ей еще и аккуратно сложенный новенький платочек с нежным цветочным рисунком.

– А э-это тебе, – сказала она.

Се Яцзюнь посмотрела на платочек, потом на Бай Сяолань, не зная, что и сказать. Бай Сяолань, видя, что Се Яцзюнь замерла в нерешительности, взяла ее руку в свою и чистосердечно сунула цветастый платочек в ладонь подруги.

Охваченная сильным чувством, Се Яцзюнь аккуратно поместила эти две вещички к себе в сумку и, легонько дотронувшись пальцем до носа Бай Сяолань, повторила:

– Ну ты даешь.

Бай Сяолань вся зарделась, словно только что совершила подвиг. Веснушки на ее лице напоминали мириады звезд на небосклоне. Глядя на ее простодушный вид, было просто невозможно удержаться от смеха. Стояние на солнцепеке и этот игривый жест подруги сделали свое дело, и щеки Бай Сяолань залились краской. Девочка смущенно опустила голову.

Вдруг Се Яцзюнь, словно опомнившись, быстро сказала:

– Сяолань, пока меня не будет, заходи к нам почаще, чтобы поиграть с Ячжоу, а то он один исстрадается.

Бай Сяолань старательно закивала в ответ, всем своим видом показывая, что сделает все, что в ее силах.