Перед самым рассветом пожар наконец потушили.

Весь двор превратился в груду черного пепла. Огромный армейский шатер, в котором размещалась столовая с сотней с лишним столов и лавок, выгорел дотла. И только плавильная печь, задрав нос, одиноко возвышалась посреди руин.

Собравшиеся все как один предположили, что виною всему была раскаленная до предела плавильная печь, которая горела почти сутки напролет. Очень вероятно, что из-за этого могли загореться и лежавшие рядом дрова. Но высказывалось и другое мнение: например, кто-то видел, как по двору метались два больших пса, из них один изо всех сил бился в дверь, а другой как раз крутился возле печи.

– Может, пожар устроила собака? – на полном серьезе предположил один из зевак.

Народ тут же запричитал:

– Ой-ой-ой, колдовство, настоящее колдовство! Если собаки научились делать поджоги, то мир действительно спятил!

Тут присматривающий за печью старый кузнец, зевая и ковыряясь в заспанных глазах, вдруг посмотрел на печь и заметил, что в ее недрах лежит кусок чего-то черного, с виду похожего на упавший с неба округлый обломок метеорита. Печь к этому времени уже успела остыть, кругом стояла полная тишина. Пытаясь прийти в себя после сна, старый мастер протер глаза, нерешительно взял в руки кочергу и постучал ею по предмету. Тук-тук! Тук-тук! Черная штуковина оказалась на удивление твердой, а надо сказать, что до этого в печи находилась куча всякого железного скарба, изъятого у населения. Пытаясь сообразить, что к чему, мастер снова принялся тереть свои старческие глаза, чтобы как следует разглядеть странный предмет. Он подобрался еще ближе, и, когда зажатой в дрожащих пальцах кочергой снова потыкал в непонятный твердый предмет, по его щеке вдруг потекла скупая прозрачная слеза.

– Получилось! Получилось! Боже мой, это все-таки удалось!

Вот так и случается в жизни: иной раз всю душу вкладываешь во что-то, да хотя бы в те же цветы, и хоть бы какой цветок зацвел, а бывает – просто воткнешь прут в землю, и вырастает роскошная ива. Кто-то заметил, что всего за одну ночь пожар преподнес жителям огромный подарок, причем без всяких усилий с их стороны! Как бы то ни было, а жители поселка вкалывали день и ночь уже на протяжении нескольких месяцев, и вот наконец им удалось выплавить свой первый увесистый слиток железа.

Женщины, которые к таким вещам относились проще, радостно щебеча, окружили слиток и хорошенько перевязали его вдоль и поперек заранее приготовленными красными лентами, словно пленника, как будто боялись, что этот фантастический кусок вдруг оживет и, чего доброго, еще сбежит. Под конец, решив добавить изюминку, женщины украсили центр слитка огромным бантом, точь-в-точь таким же, каким традиционно украшали женихов и невест. Теперь смотреть на него было одно удовольствие.

Очень скоро вокруг огромного слитка, словно звезды вокруг Луны, собрались местные жители. Всем скопом они бережно затащили его в грузовик и бережно разместили в самом центре кузова. Непонятно почему, но теперь он немного напоминал черный чугунный гроб. Потом один из кадровых работников, пару раз поплевав себе на ладони, по-обезьяньи вскарабкался на грузовик. Со стороны это выглядело как переезд новобрачных в дом невесты.

Затем последовали дружные крики «Ура! Ура!», а также звон гонгов и грохот барабанов, что придало всей сцене беспрецедентный размах и вызвало ощущение душевного подъема. Машина завелась, и из ее задней части с шумом вырвался вонючий выхлоп. Восторженная ребятня сломя голову кинулась следом.

Далеко за полночь неожиданно вернулся Ячжоу. Се Яцзюнь еще не спала, собственно, как и ее мать, которая все это время стонала и вздыхала, лежа на кровати. Обе очень переживали за Ячжоу. И тут во дворе кто-то с силой заколотил в ворота. «Бум, бум» – удары были настолько громкими, что дочь с матерью, забившись под одеяла, задрожали от страха. Они долго не решались выйти из дома, поскольку думали, что к ним снова явились за собакой ополченцы.

Выждав некоторое время и убедившись, что больше никто не шумит, они осторожно встали с кровати, надели тапки и на ощупь направились к двери. Оказалось, на улице не было темно. Наоборот, по иссиня-черному небу разливалось удивительное красное зарево, а в воздухе, словно после недавнего пожара, пахло едкой гарью. Тут за воротами раздался жалобный плач, как будто кто-то звал маму и сестру. Однако этот слабенький голосок больше напоминал мяуканье новорожденного котенка. Мать с дочерью возликовали – они даже не мечтали, что в этот час к ним может вернуться Ячжоу.

На самом деле возвратившийся глубокой ночью малыш был на грани сна и обморока и сам не знал, как очутился у своего дома. Когда мать с сестрой заметили Ячжоу, тот, прижавшись к воротам, сидел прямо на замерзшей земле. Он дрожал всем тельцем, словно спасавшееся от погони маленькое раненое животное. Поднимая ребенка с земли, мать заливалась слезами и неустанно звала его по имени. Се Яцзюнь, уловив момент, схватила его за безжизненно повисшую ручонку и почувствовала, что брат весь пылает от жара. Его рука обжигала, словно раскаленный уголь. Се Яцзюнь невольно отшатнулась и замерла, а мать тем временем уже как сумасшедшая ворвалась во двор и побежала прямиком в дом.

Вдруг прямо перед Се Яцзюнь самым загадочным образом возникло нечто черное и мохнатое. Она вся сжалась от страха, едва не закричав. К счастью, это черное мохнатое существо нетерпеливо бросилось ее обнимать и облизывать. Тут же с головы до ног ее обдало нежностью и приятной влажностью. Се Яцзюнь тотчас пришла в себя:

– Боже! Это же наш Танк! – восторженно закричала она, раскрывая навстречу псу свои объятия. – Танк, Танк, мой хороший, ну и заставил ты меня поволноваться!

Се Яцзюнь даже представить себе не могла, что в один момент может заново обрести и брата, и собаку, для нее это была запредельная радость.

– Где ты пропадал все эти дни? Ты ж мой озорник! – вопрошала девочка, забыв, что разговаривает с собакой.

Более того, она решила, что именно Танк вернул домой ее брата – ведь Танк был не обычной собакой, и девочка верила, что ему под силу все что угодно.

Однако когда Се Яцзюнь уже приготовилась запереть ворота, Танк вдруг забеспокоился и быстро выскочил на улицу, словно это место перестало быть для него домом. Можно подумать, здесь его ожидала опасность. Девочка удивленно выскочила следом, снова и снова окликая пса:

– Танк, кому говорю, Танк, вернись!

Но собака лишь странно гавкнула в ответ, затем решительно развернулась и стрелой понеслась в бескрайнюю ночь. Видимо, где-то там у нее еще остались более неотложные дела.

В этот самый момент Се Яцзюнь невольно вспомнила про Лю Хо. Ведь она слышала, что их с братом заперли вместе. Брат благополучно вернулся домой, а что же сталось с пареньком, вернулся ли он тоже домой? Наверняка это он проводил малыша до дома, а сам, дабы вновь не навлечь на себя гнев ее матери, постучал в ворота, после чего быстро скрылся. В этом мальчишке чувствовалась особая сила, он был добрым и деловитым и умел отвечать за свои поступки. Се Яцзюнь была уверена: он не позволил бы страдать ее брату. Размышляя об этом, она почувствовала большое облегчение. Оставалось лишь дождаться, пока брат окончательно придет в себя и расскажет им всю правду.

Последние десять с лишним часов брат находился в критическом состоянии, он то бредил, то впадал в беспамятство; порой казалось, что душа уже покинула его тело. Пока Се Яцзюнь с глазами, полными слез, соображала, как ему помочь, заплаканная мать вдруг посмотрела на дочь и с необычайным спокойствием проговорила:

– Завтра с утра я увезу вас из этого гиблого места, иначе я просто свихнусь!

– Но… но как же быть с папой?

– Это варвар, а не отец! Ему вообще плевать, как мы тут живем! Отныне пусть что хочет, то и делает. В любом случае никакой надежды на него нет…

– Мам, но?..

Перестав обращать на нее внимание, мать поднялась со своего места и прямиком направилась к шкафу. Во всех ее движениях чувствовалась нервозность – она так неистово хлопала дверцами и ящичками, словно испытывала лютую ненависть ко всему, что находилось в комнате. Наконец она нашла то, что искала, и всунула малышу в рот белую таблетку аспирина, залив ее теплой водой.

Се Яцзюнь не знала, как и чем может помочь, и поэтому чувствовала себя связанной по рукам и ногам. В конце концов она легла лицом к лицу под бочок к брату и стала легонько поглаживать его тельце. Только такая близость могла избавить ее от душевных страданий. Обретя наконец возможность лицезреть брата, она разом расслабилась и сомкнула усталые веки.

Казалось, она забылась на какую-то минуту, а небо уже просветлело.

Словно сквозь дымку перед ней предстало лицо Бай Сяолань. Опершись на руки подбородком, девочка лежала перед Се Яцзюнь и смотрела на нее грустным, смущенным взором.

Думая, что все это происходит во сне, Се Яцзюнь будто зритель в кино лениво прищурилась на Бай Сяолань, в чьих глазах играли неугомонные огоньки.

– Когда я за-заходила, твоя ма-мама с Ячжоу на руках ку-куда-то убегала из дома.

Услышав это, Се Яцзюнь вдруг разом очнулась. И правда, брат, с которым всю ночь она пролежала бок о бок, куда-то исчез. Она так испугалась, что подскочила на кровати и закричала:

– Беда, беда! Почему ты не разбудила меня? Что теперь делать?!

Бай Сяолань никак не могла взять в толк, что такого происходит, а потому лишь отупело уставилась на перепуганное лицо подруги.

Се Яцзюнь, не желая тратить времени на объяснения, пулей вылетела со двора на улицу. Бай Сяолань нерешительно побежала следом.

Таким манером, одна впереди, другая позади, они прочесали главную улицу и переулки, но нигде так и не обнаружили следов матери и брата Се Яцзюнь. Тогда они бросились на автовокзал. Там на простецкой, без всякого покрытия стоянке царила абсолютная пустота. На стальных воротах висела толстая цепь с черным железным замком. Выкрашенное в армейский зеленый цвет окошко билетной кассы еще не открылось. Вдруг Бай Сяолань заметила, что веки Се Яцзюнь покраснели. Казалось, подруга вот-вот заплачет. Никогда прежде Бай Сяолань не видела ее в таком состоянии.

Ей захотелось утешить Се Яцзюнь, она молча положила руку ей на спину, собираясь притянуть к себе, но та машинально высвободилась из объятий и резко отвернулась. У Бай Сяолань оборвалось сердце – ее захлестнуло холодной волной недоброго предчувствия, девочка невольно вздрогнула.

Когда они возвращались назад, мимо них воинственно и бодро пронесся тот самый армейский грузовик. В кузове стояло несколько грубоватых на вид мужиков, отчаянно бьющих в гонг и барабаны. Эти оглушительные звуки, сотрясая землю под ногами, напоминали отдаленные раскаты грома. Словно огромная красная стрекоза, над кузовом гордо возносилась подгоняемая ветром ослепительно яркая шелковая лента.

Ничего не понимая, девочки застыли у обочины. Клубы дорожной пыли накрыли с головой их маленькие фигурки, так что им не удалось разглядеть, что же было внутри грузовика. Впрочем, это было не так уж и важно, поскольку об этом трубили все жители поселка. Люди пребывали в таком диком восторге, словно им впрыснули куриную кровь[20] и теперь они могли трое суток обходиться без сна и еды.

Особенно радовалась беззаботная ребятня, которая обожала гоняться за машинами. Вот и сейчас дети преследовали грузовик и громко щебетали на все лады. Кто-то кричал, что в железном слитке расплавлен их котел, кто-то то же самое сообщал про мотыгу, а кто-то, обращая внимание на серебристые крапины, заверял, что это наверняка следы от их алюминиевого таза. Что там только ни вспоминали! При этом каждый ребенок был преисполнен гордости за то, что его семья внесла большой вклад в так называемый Большой скачок в металлургии – в итоге у всех нашлось достаточно причин для бурной радости и хвастовства.

Ребятишки все галдели, не сводя глаз с машины, которая уже давно превратилась в маленькую черную точку. Грузовик стал совсем мизерным, меньше горошины, это выглядело как настоящий фокус и никак не укладывалось в их головах. Что же касалось лежавшего в кузове железного слитка, так тот и вовсе испарился, и теперь вся их раздутая до небес гордость вдруг неприкаянно рассыпалась по дороге безмолвными горошинами.