Проехав через плотную застройку микрорайона, где находился школьный пункт, он выехал на улицу Миньчжубэйцзе. Эта улица тянулась с юга на север, проходя через центр старой части города, и напоминала не знающую отдыха аорту, которая непрерывно пульсирует и перекачивает кровь. Повар Ту изо всех сил давил на педали: прокатный велосипед был не так удобен, как могло показаться на первый взгляд, его конструкция больше подходила для спортсменов. Уже почти догнав ехавшую впереди школьницу, он ощутил в ногах такое напряжение мышц, точно мчался с кем-то наперегонки, выкладываясь по полной; ничего подобного он не испытывал много лет. Он отчетливо почувствовал, что постарел; езда на велосипеде была ему уже не под силу, а лучше сказать – она ему больше не приносила радости.

Несмотря на поздний час, уличный шум ничуть не стихал. У обочины длинным драконом выстроились автобусы и, словно бастующие, кряхтели, шуршали, передвигались и замирали на месте. Самыми ушлыми были плутоватые таксишки, которые, улучив момент, ястребками подлетали к остановке, где своевольно ссаживали или брали на борт клиентов. Владельцы личных авто всеми силами старались пролезть вперед, никому не уступая дорогу, шум от их резких гудков демонстрировал жуткое настроение и недовольство хозяев городскими пробками. В эту минуту черное полотно дороги было словно усеяно большими и маленькими божьими коровками, в воздухе витала накопившаяся за день у горожан усталость и ощущение безысходности. Когда повар Ту влился в малочисленный поток велосипедистов, он осознал, в каком незавидном положении оказался. В этом городе, где на трех-четырехполосных дорогах царил полный беспредел, узенькие дорожки для пешеходов и велосипедистов по своим размерам скорее напоминали аппендикс, и для таких горе-велосипедистов, как он, которых мотало во все стороны, они были просто не приспособлены. Большую часть времени велосипедисты, словно выброшенные на мель рыбешки, были зажаты между машинами, не в силах даже пошевелиться, и, надувая щеки, лишь переводили дыхание. Рев моторов и выхлоп ядовитых газов окутывали их с ног до головы, они ничего не слышали, в носу у них нестерпимо свербело, они даже не решались нормально открыть глаза. Дорожная пыль мелкими мошками проникала во все щели, грозя удушьем, так что езда на велосипеде обернулась сущей каторгой. Повар Ту тут же погрузился в тяжелые воспоминания более чем двадцатилетней давности, когда ему пришлось раз и навсегда забыть про езду на велосипеде. Перед его туманным взором, словно киномонтаж, вдруг предстали кадры прошлого…

То была самая мрачная в его жизни зимняя ночь. Чуть раньше, летом того года, он провалил госэкзамены для поступления в университет и теперь пополнил ряды так называемых «домоседов». Его отец принял случившееся близко к сердцу, твердо полагая, что причиной неудачи стала ранняя любовь сына, а мать, заливаясь слезами, сетовала на судьбу-злодейку. Сам он принял этот факт не столь серьезно, молодым людям вообще свойственно быть самонадеянными и упрямыми, он искренне полагал, что нет ничего особенного в том, что он провалил экзамены и никуда не поступил. Да мало ли в обществе людей, которые не кончали университетов, и ничего, все как-то живут. В те времена никаких прокатных услуг не существовало и в помине, если кому-то хотелось ездить на велосипеде, его следовало купить, но не каждый мог себе это позволить, по крайней мере у него тогда велосипеда не было. Поэтому если у него возникало желание покататься, он вынужден был украдкой брать старый велосипед отца, и то при условии, что никто из взрослых не ловил его на пороге.

Тот вечер он помнил сравнительно ясно, у них дома тогда была еще печка-буржуйка. Эта чугунная штуковина разгоралась докрасна, напоминая задницу макаки. В одной из выемок на углу печки ютился почерневший алюминиевый чайник, из него со свистом вырывался пар, расползаясь коварной белой змеей по всей комнате. Из-за густого пара силуэты домочадцев выглядели размытыми, словно во сне. На всю катушку орал телевизор, по которому показывали новогодний концерт, крепко приковавший к себе внимание всех домашних. Только мать шныряла туда-сюда: она то замешивала тесто, то готовила начинку, то бегала за соломенной подставкой. Она так серьезно готовилась к лепке пельменей, словно это было важнейшим событием, не терпящим никаких промахов.

«Той зимой ты была как огонь, ярким светом согрела мне сердце, каждый раз приближаясь тихонько ко мне, озаряла огненным светом…» Эту песню пел большеглазый красавчик с богатой черной шевелюрой, вроде как иностранец, но при внимательном рассмотрении он больше походил на метиса, этакий поддельный заморский чертяка. Однако пел он на чистом китайском языке, а двигался так ритмично, что завораживал одним своим видом, казалось, что в тело певца вселилась та самая змея из чайника, и теперь он радостно извивался на все лады. Позже, когда в новостях сообщили о случившемся в Большом Хингане лесном пожаре, народ посчитал, что его своей огненной энергетикой разжег именно этот парень.

Подложивший под спину стопку одеял отец, человек старой закалки, отозвался о певце так: «Тьфу ты, вертихвост, так извивается, что смотреть противно…» В конце концов, недовольный, он слез с кровати и, надев черные матерчатые туфли, вышел за порог. Обычно стоило сыну надеть темно-синие джинсы, он уже начинал морщить физиономию, а уж такое бесстыдство по телевизору отец и подавно не мог вынести. Мать, склонив голову за работой, насмешливо обронила: «Твой отец ни дать ни взять старый консерватор, ничем ему не угодишь, а парень-то для молодых старается».

Озвучив эту очевидную истину, мать вдруг повернулась к сыну лицом и не мигая уставилась на него, словно перед ней был не живой человек, а темно-серый семнадцатидюймовый телевизор. Со стороны могло показаться, что сын, как и все домашние, увлечен новогодним концертом, но, как говорится, материнское сердце не обманешь, ей достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что сын чем-то озабочен. Однако сегодня, в канун Нового года, его мать, рачительно соблюдавшая все обычаи, ни за что на свете не стала бы затрагивать неприятных тем, предпочитая все проблемы решать после праздников. Пристальный взгляд матери разом всколыхнул все его тревоги. Между тем мать призвала всех мыть руки, чтобы помогать ей лепить пельмени. Его похвально послушные сестры тотчас поспешили на помощь, а он продолжал сидеть на месте – даже не шелохнулся. Мать повторила, что каждый должен слепить хотя бы по тридцать пельменей, иначе с утра им попросту будет нечего есть. Он понимал, что ее слова обращены к нему, и все-таки упрямо сидел недвижим, ему казалось, сделай он хоть шаг, и он тотчас умрет или сойдет с ума.

Вскоре, подтягивая по пути ватные штаны, вернулся из туалета отец. Казалось, что, пока он справлял малую нужду, или штаны его подсели, или сам он раздобрел, отчего он никак не мог натянуть их как надо. На мятых штанинах виднелось несколько мокрых пятен, что вызывало жуткое отвращение. Мать, заметив, что отец, пристроившись прямо у разделочной доски, стал закатывать рукава, принялась его упрекать: «Чем старше, тем глупее, будто не знаешь, что, заходя в дом, следует вымыть руки». Ни слова не говоря, отец с каменным лицом развернулся и направился к умывальнику. Смоченный водой обмылок, словно вьюн, то и дело выскальзывал из его рук, отец никак не мог его удержать, и тот раз за разом звучно падал в тазик. Отец принялся ворчать на мать, что та пожалела денег на покупку нового мыла. После этого вся компания уселась за кухонный стол. Мать проворно раскатывала лепешечки, отец и сестры наполняли их начинкой, их руки припорошило мукой, отчего казалось, что все в белых перчатках.

Мать работала столь проворно, что умудрялась без промедления снабжать заготовками всех и сразу, отец из-за этого чувствовал себя неловко – перед детьми он обычно старался ни в чем не уступать матери. Самолюбивый от природы, он придавал своей репутации первостепенное значение, даже если это касалось лепки пельменей. Приняв свирепый вид, он стал порицать сына: «Чего сидишь? Ждешь, пока тебя накормят?!» Похоже, если он сегодня не присоединится, отец потеряет мощное подкрепление и исход сражения будет явно на стороне матери, но пельмени его не интересовали. Он был по уши влюблен, а лучше сказать – его сердце сейчас пылало, словно их раскаленная докрасна печка.

Отец подзывал его несколько раз, но он продолжал упрямиться и даже не прикоснулся к тесту. «Они только и знают, что свои пельмени! Будто на пельменях весь свет клином сошелся. А вот кто знал, что творилось сейчас у него на сердце?»

Наконец отец прищурившись посмотрел на него и громко крикнул: «А ну, выключи телевизор, сидишь, словно чурбан!» Зная характер отца, он понимал: попробуй он ослушаться, на примирение можно потом не надеяться. Чуть помедлив, он не спеша встал, но вместо того, чтобы ткнуть кнопку телевизора или пойти уже наконец лепить пельмени, взял и пнул лежавшую рядом собаку. Весь вечер та лежала в комнате, разомлев от праздности, и доверчиво посапывала во сне.

Животное, словно обиженная Доу Э[22], вдруг жалобно заскулило. Отец пришел в ярость: «Вон из моего дома! Зачем мы тебя растили, ты хуже собаки!» Пожалуй, это было лучшее, что сказал ему отец в канун праздника. Все последующие события доказывали, что он не только ничтожество, но еще и зловещая звезда для их семьи. Через несколько месяцев ему должно было исполниться восемнадцать, после чего он мог уже вполне самостоятельно распоряжаться своей жизнью, однако отец воспринимал его хуже, чем какую-нибудь скотину: ведь он не поступил в университет, опозорил семью, а еще имел бесстыдство заявиться в дом с девчонкой. Мать отнеслась к его девушке доброжелательно, а вот отец даже глаз на нее не поднял. Проводив ее за порог, мать от лица отца высказалась так: «Поскорее забудь ее».

Посчитав, что отец уж слишком суров с сыном, мать поспешила разрядить обстановку, не к добру было портить праздничную атмосферу: «Вывел бы ты лучше собаку на улицу, а то вся комната псиной пропахла». Мать не очень жаловала собак, а вот отец к этой животине привязался: стоило им собраться за столом, как собака тотчас усаживалась рядом в ожидании косточки или другого лакомства. Он и пнул-то эту собаку в основном в отместку отцу. Но, как говорится, избивая собаку, думай, кто ее хозяин. Когда та была щенком, отец лично подобрал ее на улице и выкормил, поэтому сейчас он не упустил случая накинуться на сына: «Да только и знаешь, что цапаться с матерью дома, и как это мы вырастили такую бестолковую скотину!» Там, где они жили раньше, скотиной называли всякую животину, что шла под нож, например свиней, баранов, кур. Другими словами, он в глазах отца значил не более чем домашний скот. Сам он был бы рад оказаться на месте скотины, чтобы забыть про родственников и самому управлять своей жизнью, быть с теми, с кем ему хорошо, чтобы никто не лез в его дела. В его сердце горел огонь, от которого разрывались все внутренности, его словно сжигало то самое пламя, о котором только что пелось по телевизору.

Из его глотки вырвался хрип, в висках закололо от невидимых игл. И тут же он услышал внутри себя настойчивый голос: «К чему здесь торчать? Отправляйся к своей любимой!» Тогда он стремительно вылетел из дома, прихватив стоявший под навесом старый отцовский велосипед. На тот момент это было единственное средство передвижения в их семье.

Мороз на улице пробирал до костей, обычно в последний месяц уходящего года случалось несколько снегопадов, поэтому толстый слой лежавшего на обочинах снега в сумерках отсвечивал синевой. Порой этот затейник-снег был очень коварен, глубокой ночью он обожал прикидываться чистейшим святошей, так что, куда ни падал взор, мир представлялся девственно белым, словно достиг совершенства и отмылся даже от намеков на грязь.

Изо всех сил давя на педали, он ехал навстречу ветру, дорога отзывалась мерным поскрипыванием, колеса вкривь и вкось катились вперед. Вдруг велосипед как-то нескладно кашлянул: оказалось, чертова цепь тоже решила сыграть с ним злую шутку! Он злобно спрыгнул и как помешанный принялся со всей дури пинать колесо. Велосипед, не издав ни звука, трупом повалился на снег, а он, обхватив ногу, запрыгал на месте от боли, выглядело это весьма комично.

Отец был настроен против, велосипед тоже встал в позу, и он возненавидел все вокруг, включая пельмени и собаку. Кто-то рядом запустил петарду, она сперва хлопнула в воздухе, потом звучно – «бах-бах» – разорвалась у земли, воздух тотчас наполнился ядреным запахом пороха, что как нельзя лучше соответствовало его настроению. Он принялся возиться со слетевшей цепью. Когда педаль под его нажатием наконец-то привела в движение заднее колесо, пальцы на его руках околели так, что он их не чувствовал, зато внутри все полыхало жаром, его ничто не могло остановить. Едва он подумал, что скоро увидит любимую, о которой тосковал днем и ночью, как все его обиды показались ему оправданными…

Пока повар Ту витал в своих мыслях, ехавшая впереди школьница исчезла без следа. Он быстро осадил велосипед, зажав его между ног, и огляделся по сторонам. Чудеса, только что она совершенно точно ехала перед ним, куда же она могла деться? Мимо непрерывным потоком, будто ловкие циркачи, проезжали люди на велосипедах, электромопедах и мотороллерах. Словно летучие мыши, они растворялись в потемках или печально тонули в океане темной ночи. Ему ничего не оставалось, как начать во все горло выкрикивать имя школьницы, то самое, что он услышал от учительницы Лю. Удивительное явление – ночь, как бы громко человек ни кричал, его слова превращаются в невесомое перышко, падающее в воду. На какой-то момент он даже усомнился, правильно ли выкрикивает имя: «Как же ее звали, Чжэн Цзимэй или Чэн Сивэй?» Так или иначе, он несколько раз прокричал все мало-мальски подходящие варианты, однако пока он как полный идиот стоял на дороге и орал, на него стали с подозрением коситься окружающие.

Вдруг он с некоторым раздражением подумал: «А может, эта школьница специально решила от меня отвязаться?» Он размышлял так: она ему не родственница и не знакомая, о ней просто попросила позаботиться учительница. Так пусть и едет куда хочет, почему его это должно волновать? Он целый день вкалывал, занимался закупками, готовил еду, мыл посуду, с него вполне достаточно, надо было на просьбу учительницы сразу ответить отказом. И притом эта школьница не создавала впечатления покладистой девочки. Взрослым наверняка непросто воспитывать такую строптивицу, которая с малолетства подражает плаксе Линь Дайюй[23]. Учись себе и учись, какие еще могут быть капризы! Он еще обратил внимание на то, каким холодным и вялым было выражение ее лица, она едва поднимала веки, во всем ее облике ощущались надменность и обида на весь мир. Когда он по доброте душевной подал ей велосипед, она не проявила ни малейших эмоций, куда это годится!

Подытожив свои сбивчивые мысли, повар Ту развернул велосипед, чтобы ехать обратно. Однако тут он заметил развилку, ведущую от улицы Миньчжубэйцзе к парку Белой пагоды. Когда он только-только приехал в город, то раз или два посещал этот парк, он был таким огромным, что на его территории могло расположиться по меньшей мере десять футбольных полей. В северной части находилась древняя пагода, выстроенная из кирпича и дерева, говорили, что она стояла там еще в годы минской и цинской династий[24]. Пагоду окружала покрытая синей черепицей красная стена небольшого буддийского монастыря. И пусть он был скромным по своим размерам, новогодние праздники проходили здесь с большой помпой. В западной части парка находилось широко раскинувшееся природное озеро, в жаркое время здесь можно было и искупаться, и покататься на лодочке. В весенний и летний сезоны парк покрывался буйной листвой тополей, ив, софор и павловний, в ветвях которых на все голоса заливались самые разные пичуги. Лужайки в тени деревьев всегда были аккуратно пострижены, а клумбы усажены розами, мирабилисом, аистником, мелкими хризантемами, которые цвели с раннего лета и до поздней осени. На центральной площади парка располагалась декоративная клумба с глицинией. В знойные дни она, растрепав свои космы, словно молчаливая, очаровательная матрона безучастно взирала на снующих туда-сюда посетителей, оставаясь равнодушной ко всему. Чтобы разыскать в этом парке кого-либо, определенно требовалось время.

Повар Ту задумчиво повернул голову в сторону парка, там стояла кромешная тьма, повсюду колыхались тени деревьев, от которых разило сыростью. Пожалуй, именно этот терпкий запах свежей травы и деревьев повлек за собой повара вместе с его желтым велосипедом.