1
Скажу сразу, что Клеопатра не была красавицей. Люди с недостатком ума воображают, что только женщина самой экстравагантной красоты могла бы заполучить и Юлия Цезаря, и Марка Антония, самых могущественных римлян своего времени. Правда, оба мужчины ценили красоту, но мужчины, обладающие большой властью и богатством, имеют свой выбор среди прекрасных женщин, и царице Египта потребовалось гораздо больше, чем просто красота, чтобы очаровать эту пару пресыщенных старых воинов, каждый из которых был ветераном походов как Венеры, так и Марса.
Конечно, ей не мешало и то, что она была наследницей самой сказочно богатой страны в мире. Среди египетских богатств даже самый взыскательный ценитель красивых женщин мог бы не заметить лишние полдюйма носа, слишком близко посаженные глаза, скошенный подбородок или выступающие передние зубы, или, если уж на то пошло, сгорбленную спину, кривые ноги и львиную морду проказы.
Не то чтобы Клеопатра была некрасива. Отнюдь. Она была весьма привлекательна. Просто качества, за которые её любили великие люди, не были исключительно плотскими и даже не были обусловлены её огромным богатством. Дело в том, что любой нормальный мужчина, оказавшись в её присутствии хотя бы на несколько минут, отчаянно любил её, если она этого хотела. Ни одна женщина не обладала большей властью над чувствами мужчин к себе. Будь то великая страсть, отцовская нежность, собачья преданность или страх и трепет – если Клеопатра этого хотела, она это получала.
И любовь к Клеопатре не была юношеской страстью к какой-то статной, но пустоголовой девушке. Когда Клеопатра желала, чтобы мужчина полюбил её, он любил её так же, как Парис любил Елену, без ограничений, отбросив всякое чувство меры, чувство меры и приличия. Это была тяжёлая болезнь, от которой даже боги не могли его избавить.
Но я забегаю вперёд. Это случилось много лет спустя. Когда я впервые встретил принцессу Клеопатру, она была ещё совсем ребёнком, хотя и весьма примечательным. Это было во времена консульства Метелла Целера и Луция Афрания, когда я был послом при дворе Птолемея Авлета в Александрии.
Второй раз был несколько лет спустя на Кипре.
«Почему, — спросил я, — я не могу сразу же баллотироваться в преторы? Я прослужил эдилом целых два года, что беспрецедентно, и за это народ Рима обязан мне не только преторством, но и лучшей пропреторской провинцией на карте. Все были в восторге от моих Игр, я добился прочистки канализации, отремонтировал улицы, искоренил коррупцию в строительной отрасли…»
«Ты пока не будешь баллотироваться в преторы, — сказал отец, — потому что мы уже поддерживаем наших кандидатов на следующих выборах, как и было согласовано ещё до того, как стало известно, что твоё эдилитет будет продлён ещё на год. К тому же, народ предпочитает, чтобы кандидаты в преторы провели больше времени в легионах, чем ты можешь похвастаться».
«Ты просто пытаешься оттянуть возвращение в Галлию», — сказал Кретик. Он был совершенно прав.
«А почему бы и нет?» — ответил я. «Никто, кроме Цезаря, не извлек из этой войны никакой славы. Можно подумать, он сражался там в полном одиночестве, зачитывая свои донесения Сенату».
«Людям не нужна слава, — сказал отец. — Им нужна служба. Они не отдадут власть человеку, который прослужил с орлами не больше пяти-шести лет».
«Они выбрали Цицерона», — пробормотал я.
«Цицерон — новый человек», — сказал мой родственник Непот. «Он достиг высших должностей благодаря своей репутации юриста, потому что он — новинке. От Метелла народ ждёт того, чего мы давали ему веками: лидерства в сенате и на поле боя».
Как вы, возможно, догадались, это был семейный совет. Мы, Метеллы, время от времени собирались вместе, чтобы выработать стратегию. Мы считали себя крупнейшей политической силой в Сенате и Народном собрании и действительно контролировали довольно много голосов, хотя власть Метеллы пошла на спад с пика, достигнутого поколением ранее, сразу после диктатуры Суллы.
Кретик сплел пальцы на своём внушительном животе и, словно высматривая предзнаменования, наблюдал за стаей птиц над головой. «Как ни странно, — сказал он, — мы ничего не выиграем, отправив тебя обратно к Цезарю».
Мои политические антенны встали торчком и затрепетали. «Изменение в семейной политике, я полагаю?»
«Все считают, что у Цезаря и так слишком много власти и престижа», — утверждал Непот. Он был давним сторонником Помпея и ненавидел Цезаря. Под «всеми» он подразумевал большинство людей знатного происхождения. Цезарь, несмотря на своё патрицианское происхождение, пользовался огромной популярностью у простого народа, в то время как мы, Метеллы, хотя и были плебеями, принадлежали к аристократической партии.
«И всё же, — сказал отец, — есть важная военная работа, которая не связана с войнами с галлами. Работа, которую можно будет считать достойной похвалы, когда ты станешь претором, а со временем и консулом».
«Было бы славно заставить парфян вернуть орлов, которых они отобрали у Красса, — сказал я, — но поскольку все, кто может поднять меч, сейчас находятся в Галлии, я не понимаю, как я...»
«Забудьте о сухопутной войне, — сказал Кретик. — На Востоке снова вспыхнуло пиратство. Его нужно подавить, и как можно скорее».
У меня волосы встали дыбом. «Командование флотом? Но дуумвир — это должность в Империуме, а я не занимал...»
«Ты не будешь дуумвиром, — сказал отец, — а всего лишь коммодором флотилии катеров. Никаких трирем, ничего больше либурнского».
У меня сжался желудок при мысли о командовании на море. «Я думал, Помпей уничтожил пиратов».
«Никто не уничтожил пиратство лучше, чем разбой», — сказал мне Кретик. «Помпей сокрушил плавучую державу, которая в прежние времена господствовала на море. Но мы уже некоторое время отвлекаемся на Западе, и этим пользуется новая группа морских разбойников. Пора сокрушить их сейчас, пока они не восстановили свой флот».
У меня не было времени на размышления. Нужно было что-то делать, а перспектива сражаться в тёмных галльских лесах была бесконечно удручающей.
«Разве командование дается Народным собранием?» — спросил я, сдавшись и теперь обдумывая результаты голосования.
«Это назначение в сенатор, — сказал отец. — Но один из наших трибунов внесет его на рассмотрение народного совета, и оно будет принято без сопротивления. Ты — популярный человек, а Клодий мёртв. Тебе будет сделано доброе дело, что ты выбрал отвратительное и неблагодарное занятие вроде охоты на пиратов вместо возможности прославиться и награбить в Галлии».
«Кстати о добыче...» — начал я.
«Если вы сможете найти, где они хранят свои сокровища, — сказал Кретик, — было бы благородным жестом вернуть часть их законным владельцам. Конечно, в большинстве случаев это невозможно. Уважительный вклад в государственную казну обеспечит благосклонный приём в Сенате. К тому же, почему бы не помочь и себе?»
«Когда ты будешь претором, — сказал Непот, — будет ещё лучше, если ты будешь стоять рядом с колонной, украшенной таранами захваченных тобой кораблей». (Это был традиционный способ отметить морскую победу.)
Я вздохнул. «Я хочу взять с собой Тита Милона».
Отец хлопнул ладонью по столу перед собой. «Ни в коем случае! Майло в изгнании. Он в немилости».
«Он раньше был гребцом на флоте, — сказал я. — Он знает корабли и моряков, и ему не нужно официальное назначение. Он бы мне очень помог».
«Пока он держится подальше от Рима, проблем не будет», — сказал Сципион. «И он, вероятно, будет рад возможности сбежать от Фаусты». Это вызвало смешок. Мой старый друг и его жена были в ссоре. Она была дочерью диктатора, и обаяние Милона в её глазах во многом объяснялось его невероятным восхождением от уличного гангстера до претуры. Его столь же стремительное падение не вызвало её одобрения. Он уже держал консульство в своих руках, а теперь бездельничал в своём поместье в Ланувии.
«Вот к чему приводит позволение уличным отбросам и сброду участвовать в политике», — ворчал отец, который сам помогал и защищал многих таких людей, когда ему это было выгодно с политической точки зрения. В конце концов, кто-то же должен делать грязную работу за аристократов, которые не могут позволить себе марать руки.
«Где будет располагаться моя оперативная база?» — спросил я.
«Кипр, — сказал Кретик. — Посоветуйся с Катоном. Он расскажет тебе, как там обстоят дела. Он потратил больше года, разбираясь с их политическими проблемами».
«Кто там сейчас главный?» — спросил я.
— Некий Авл Сильван, — сказал Кретик.
«Сильван? Разве он не один из приспешников Габиния?» Когда-то Габиний соперничал с Цезарем и Помпеем за военную славу, но его многообещающая карьера не увенчалась успехом, и незадолго до этого его судили за вымогательство. Несмотря на энергичную защиту Цицерона, его признали виновным и сослали. Когда Цицерон не мог тебя спасти, приходилось быть таким же виновным, как Эдип.
«Это так, и, как сообщается, Габиний живет в комфортной отставке на Кипре», — подтвердил Сципион.
«Звучит уютно. Когда я отправляюсь?»
«Как только будут подготовлены необходимые сенаторские документы. Голосование трибуналов последует автоматически, так что вам не придётся этого ждать». Отец был резок, как обычно.
«Хорошо», — кисло сказал я. «Я начну всё устраивать».
Возвращаясь через город, я чувствовал себя в довольно приподнятом настроении. Это назначение не так уж меня огорчило, как я притворялся. Как и большинство римлян, я испытывал отвращение к самой мысли о морской службе, но это был один из тех редких случаев, когда я с нетерпением ждал возможности покинуть Рим.
Моё эдильство принесло мне огромную популярность, но оно было невероятно обременительным и дорогостоящим. Я был по уши в долгах и оставался бы в них долгие годы, если бы не принял меры. Цезарь предложил покрыть все мои долги, но я не был ему обязан. Он покрыл часть из них, якобы в качестве подарка своей племяннице Юлии, но на самом деле потому, что я вытащил его из некоторых трудностей, так что мы были на равных. Я не был ему обязан политическими услугами. Быстрая и прибыльная кампания против этих пиратов могла бы решить все мои финансовые проблемы, если бы мне удалось избежать утопления или гибели в бою.
И я устал от Рима. Здесь впервые за много лет воцарилась тишина. Со смертью Клодия и изгнанием Милона могущественные банды, пользовавшиеся поддержкой аристократии, остались без предводителей. Во время своего почти диктаторского единоличного консульства Помпей очистил Город от буйных элементов, создав суды с диким нравом. Бандиты быстро поддались соблазну дальних стран или нашли убежище в гладиаторских школах, откуда большинство из них и пришло. Те, кто не успел понять намека, оказались безоружными, испытывая свою драчливость на играх со львами, медведями и быками.
Почти впервые на моей памяти римляне ходили по улицам в безопасности, и никто не ходил с оружием. Люди занимались своими делами организованно, подчинялись постановлениям курульных эдилов и даже были вежливы друг с другом. Иностранные купцы прибывали в беспрецедентном количестве, зная, что их жизни и товарам ничего не угрожает.
Годами я жаловался на хаос в Городе, и теперь, когда он исчез, я обнаружил, что мне его не хватает. Вся эта тишина и покой казались неестественными. Я не ожидал, что они продлятся долго. Мои сограждане, в конце концов, были римлянами; а мы всегда были буйным, непокорным народом. Забудьте красивые мифы об Энее и братьях Ромуле и Реме. Суть в том, что Рим был основан изгоями и разбойниками из дюжины латинских племён, с добавлением для пущей важности нескольких этрусков, сабинян и осков, если судить по именам некоторых из наших древних родов. Наше могущество и богатство значительно возросли, но время мало что сделало для улучшения нашего характера.
Пересечь Город для меня было долго, потому что я пользовался огромной популярностью и мне приходилось останавливаться и обмениваться приветствиями с горожанами каждые несколько шагов. В те времена римляне не испытывали благоговения перед правящим классом, и некоторые из тех, кто придерживался более старомодных взглядов, могли подбежать и поцеловать вас в лицо, если вы им особенно нравились. Это был серьёзный провал знаменитой римской многозначительности.
Я с радостью отметил, что последние следы беспорядков, последовавших за похоронами Клодия, исчезли. Пожары были обширными, и весь город ещё несколько месяцев был покрыт дымом и вонял сажей. Рим не видел ничего подобного, пока много лет спустя Антоний не произнес свою знаменитую речь-бунт над телом Цезаря. Римские похороны были более оживленными, чем у большинства народов.
Меня занимали обычные проблемы, возникающие при командировке за границу: что взять с собой, какие дела уладить, как сообщить жене новости и всё такое. Она, должно быть, будет рада этому, с надеждой подумал я. Я не отправлялся в воюющую провинцию, так что мог взять её с собой. Кипр считался прекрасным местом. До недавнего времени он был резиденцией королевского двора, так что она найдёт компанию, подходящую её патрицианскому статусу. Юлия наверняка будет рада такому назначению.
Джулия была недовольна.
«Кипр?» — воскликнула она со смесью недоверия, презрения и отвращения. «После всего, что ты сделал, они послали тебя гоняться за пиратами на Кипре? Они тебе должны больше!»
«Бывшему эдилу вообще ничего не положено. Формально эта должность даже не входит в курс почёта » .
Она красноречиво отмахнулась. «Эта старая политическая фикция! Всем известно, что должность эдила либо создаёт, либо губит политическую карьеру. Ваша должность должна была принести вам диктатуру! Кипр! Это оскорбление!»
Мы были так одиноки в триклинии, что вы бы ни за что не догадались, что дом полон рабов, её и моих. Они знали, что нужно держаться подальше, когда она впадала в такое настроение. Она была одновременно Юлианом и Цезарем, и в такие моменты это было заметно.