1966 год. С радостью и огорчением прочитал у Катаева о том, что в бульканье воды ему чудились голоса. И мне тоже такое чудилось. Почему с огорчением? Всё-таки автор продал нашу тайну, растиражировал.

В отместку сочинил: «Святой комодец» и «Трава заблеяла».

Вода течёт из неплотно закрученного крана:

— Говорит Москва, говорит Москва, — доносится оттуда едва слышный и, кажется, знакомый голос.

Неужели: «Работают все радиостанции Советского Союза!»?

Нет, другой голос. Бегло бормочет одно и то же:

— Говорит Москва, говорит Москва. — А потом: — Тучкус падает!

Дальше — неразборчиво.

Открываю кран на полную мощность — голос исчезает.

Одна вода шумит. Брызжет.

На днях за мытьём посуды снова услышал:

— Говорит Москва, говорит Москва…

Замер. Боюсь пошевелиться, вспугнуть голос:

— Наш микрофон установлен на Северной трибуне, — трибуны ревут, заглушая голос, — Центрального стадиона «Динамо». Тучкус падает!

Треск, помехи. Прижав ухо к тарелке, пытаюсь…

Разобрать тарелку. Мне велели протереть её тряпкой, а я стал её мыть. Порвал чёрную бумагу. Обнаружил говорящую сердцевину — магнит, обмотанный проволокой. С трудом разбираю: — Говорит Москва, говорит Москва! По краю прорывается… Тучкус падает! — и всё! Голос исчезает.

Понимаю: тарелка — связующее слово, а вода способна сохранять и передавать информацию, но — только до падения Тучкуса. После него — одна вода. Журчит, перекрывая треск и помехи.

Шучу: «Уточка информации». В смысле — утечка.

Пока, кажется, одной и той же.