Такая неловкость, хоть провались:

людям, прижатым друг к другу в лифте,

не по себе от навязанной близости, —

молчат. Глядят упёрто.

Ну а как ещё — если в упор-то?

Взгляд в упор нагл, вызывающ, нападающ.

А куда его деть-то?

Вперил

скромным образом — в личную область крепления берцы и сюзки

с округлым, слава богу, носком,

а не — узким, клювообразным

и загнутым кверху, как дьявольский коготь,

и к лодыжке привязанным

с бубенцами — отпугивать нечисть;

и, к счастью, —

не с «волчьей» разлапистой «пастью»,

и не с тупой медвежьей стопой,

как у Лютера,

и не с квадратным носком, обрубленным,

как у Абсолютного

Солнца.

Да, это плохо: шнуровка, лопнув, надставлена.

Но впорность, чую — хорошая — в подъёме разношена

и в пальцах не сдавлена.

Да. Уходя не почистил. Бурая кожа,

вижу, местами пожухла и треснула,

чую — у задника как — измочалена прошва.

Подошвы не видно, но мне-то известно,

что отходит подошва — отчасти

в пелёночной части. Отсюда —

и рант вшивной, кое-как живой,

и голос

человека-невидимки:

— Как-никак, а ботинки!