Глядят: хозяйка на работников,

на сына мать, жена на мужа.

Жуёт,

как жвачное.

А то, бывает, пища, как корова,

проглатывается — не жуя, рептилией.

И, как зверёныш, — птицей.

Она

долбит его об камень энергичными кивками.

Затем, когтистой лапой тушку придавив,

вдруг замирает — наблюдая,

как медленно срезает шкурку бархатистую

серебряным ножом — кривым! — персидский шах.

Из клюва птицы хвост зверька повис недоумённый:

неужто Фетх стрельнёт в неё из пистолета —

                         какой рукой? —

когда сжимают обе — и плод сочащийся, и нож кривой.

Сглотнула — выстрел грохнул — на сглотнула,

как на сморгнула — бах! — мигательной мембраной.

Ремембер! Так

коварный Фетх, трёхрукий, в шатре на берегу

за поеданьем персика расстреливает чаек —

пугливых, но прожорливых.

Взлетев, они опять слетаются

над телом раненой товарки, как над подарком бога.

Так Фетх казнит себя в сердцах:

нет, не желал он смерти Грибоеда!

— У них и таньга — туман, — шепчут друг другу

волны Хазарского моря.