Слышу поверх симфонической музыки голос

проводника — по местному радио:

— В нашем поезде нету воды, а в соседнем —

возможно — на Лабытнанги.

Надо успеть. Вот и бегу я туда; баклагу

вижу в окошке вагона — c водой питьевой. — Пить! —

               говорю я беззвучно.

— Вот! — достаю из горсти монету — один

фунт стерлингов.

— Нет, всё отдавай! — говорят из окна.

Это значит — надо немедленно выкрикнуть — визг

отходящего поезда перекрывая: — Нет, это ты —

всё отдавай! — Ты, —

чего материшься? — сказала жена, — пить

надо меньше.

Это надо запомнить: сколько ступенек ведут

                    из бассейна

с ныряющей статуей в 27-ю квартиру. До второго

                  дойду этажа —

сбиваюсь со счёта — и вниз —

с чистой доски — всё начинается заново.

— А ты на другой бок повернись! —

шипит матюгальник Я. Протазанова.

Перевернулся —

бабушка Анна Петровна по маминой линии: —

                    Да, мы спаслись,

но отец твой котует. Тут — вторую семейку завёл! —

               доносит, затягиваясь, —

в диадеме лучистой, украшенной спицами,

как в «Аэлите» Юлия Солнцева, но —

с едким своим «Беломором».

Его дымовая завеса — густая —

на нас надвигается, нарастая,

так неестественно быстро,

что все на площадке едва успевают

матом покрыть пиротехника за

перебор средств — магния и алюминия.

Понимаю: изморозь, иней.

Стою в парах парафина и нафталина,

слышу, как неразборчивый ропот

над седой пролетает водой —

тудой-сюдой;

кажется, каждое слово: паёк, ложка и кружка —

падает — ёк —

в вязкую мглу без всплеска.

Вспышка: вот это место

общее! — надо запомнить — Обь!

Вот этот берег высокий навис над провалом

в Обь —

на стыке Сибирской платформы

с Древним Уралом.

Неявка сюда невозможна, явка — невыносима.

Это надо записывать: «Здесь

техника молодёжи, нет — знание-сила —

сосредоточена у Хусаинова,

нет — Харсаима!..»