Здесь на снимке Лыков Семён, мой по фильму герой, и Лыков Никита, батя его, укладывают в фуру тростниковые снопы, необходимые в хозяйстве как корм для домашнего скота и стройматерьял — стелить крыши и плести стены. Кинокартина показывала крестьянскую жизнь во время Гражданской войны.

На снимке видно, что носил я тогда такую же рубаху и портки, как и Коля Бурляев шесть лет спустя — в «Андрее Рублёве».

Снимал профессиональный фотограф, но погода была мутная, нефотогеничная.

Здесь на снимке, размытом туманом, при пересъёмке возможны потери. Уйдут детали, такие как хлопушка в руках помрежа, а по-разному насыщенные тени сольются в сплошное пятно. Свалятся, как говорят фотографы, в сплошную черноту.

На снимке не видно, какой коварный дул тогда ветер, особенно там, где укладывал снопы я, — на самом верху фуры.

Перед съёмкой фура была уже вся уложена и увязана. Батя подавал снизу, а я укладывал сверху — единственный сноп, специально связанный для съёмки.

Большущий, с трепещущими в разные стороны метёлками.

— Чёрт тростниковый! — говорил про него батя.

И верно: не сноп — чучело оживлённое — вертелось, как волчок, не давалось мне в руки, подскакивало и — укатывалось прочь из кадра.

Такая не по сценарию игра раздражала режиссёра. На снимке он сидит в кепке:

— Что за бардак?! Надо просто уложить сноп!

Но он не укладывался.

На снимке видно, как мой батя тщетно пытается удержать его снизу, — «Потому что ты пьян!» — кричал режиссёр — Каплуновский («Капитанская дочка», Петруша Гринёв — Олег Стриженов, Швабрин — Павел Шалевич).

Жаль, снимок не показывает следующие затем события: как я бросаюсь на сноп, крепко обхватываю его, чтобы он не укатывался, и как мы — я и сноп — вдруг взлетаем над фурой, подхваченные мощным вихрем. И летим — вечно — как мне показалось.

Мысль: не отпускать сноп!

И падаем, слава богу — мягко — на скошенный тростник. Под хохот киношников — мол, вот он — ветер в степи молдаванской! Как у Вертинского!

Эмиль, оператор, сказал, что такие ветроворотные выкрутасы называются тромбом. В метеорологическом смысле. А батя меня похвалил. Он сказал, что наше чучело — дух местности и я боролся с духом. Наполовину успешно.

Так вот: к Вертинскому нас всех приучил Евгений Ефимович Шутов, мой кинематографический отец. Его типаж — простой человек, всегда — деревенского происхождения, иногда — с солдатским уклоном (только в «Солдате Иване Бровкине» он сыграл прохиндея — колхозного бухгалтера).

По пути из одесской гостиницы «Красная» в Молдавию, в самой Молдавии и на обратном пути к «Красной» Евгений Ефимович развлекал нас своим чудесным пением, несовместимым с его киношным амплуа. Исполнялись: отрывки из оперных арий, романсы. И ежеутренне и ежевечерне — Вертинский, который когда-то в этих местах пел свои песни про эти места.

— Тихо тянутся сонные дроги, — пел Евгений Ефимович адажио — тягуче и долго. И кон спирито — с воодушевлением: — Что за ветер в степи молдаванской! Как поёт под ногами земля!..

Как поёт тростник (о чём именно) — нам рассказал тот же Евгений Ефимович:

— У Царя Мидаса ослиные уши.

Память у меня была актёрская, хорошо запоминающая — не только нужный текст, но и всё, что широко происходило вокруг него.

Пел он грассируя, как Вертинский. Даже когда это был Фигаро — тут и там.

Иногда Евгений Ефимович опирался на моё плечо. И загораживался мной, как щитом, — чтобы режиссёр не смог увидеть его «заплетающуюся» походку.

Здесь, в Молдавии, все (кроме меня по малолетству) с раннего утра были уже крепко «выпившими после вчерашнего». Пили вино. Местное, молодое. Кислятина, но ничего другого не было. Питьевой воды не хватало, да и была она не вполне пригодной для питья. А вина было — «хоть залейся до макушки, — говорили киношники, — с ручками!».

В хате, покрашенной белой извёсткой, пили из синего чайника. С ошмётками. Везде стоял винный запах.

— Всюду Бахуса службы, — пел Евгений Ефимович про такую же, как наша, мазанку, где тишина стояла, «как прялка».

Позже, значительно повзрослев, я сообразил, что эти слова принадлежат Мандельштаму. Про Тавриду. Как их занесло в Молдавию в то время, когда Мандельштам был ещё наглухо закрыт для широкого читателя? Наверное, они ходили в самиздатовских списках — среди студентов оперно-драматической студии им. Станиславского, где после войны учился Евгений Ефимович. А торжественно-печальную музыку он сам на них положил. Точнее, спел их на мотив, подходящий для пятистопного анапеста, кон малинкония (с меланхолией). Как мне кажется, для такого стихотворного размера — единственно возможный мотив. Позже я узнал его в песне Окуджавы «Виноградную косточку в тёплую землю зарою».

Этот снимок на долгие годы затерялся среди газетно-журнального хлама. Но и отсутствуя в поле моего зрения, он продолжал как-то напоминать о себе. Исподволь, необязательно. И неубедительно. Поскольку никакой нужды кого-то убеждать — не было.

Например, со временем я усмотрел некую родственность Тавриды и Молдовы: бык — главная деталь на гербе Молдовы (расположен на груди орла), а Таврия — известно, страна быков.

«Золотое руно» в таврическом стихотворении Мандельштама, где автор вопрошает: «Где же ты, золотое руно?» — естественно, находилось в Колхиде, читай — Грузии, воспетой Окуджавой в родственном по звучанию стихотворении — про виноградную косточку, буйвола, орла и золотую форель.

Золотое руно, прежде чем стать таковым, существовало как летающий Овен — из Греции в Грузию. Унёсший на себе двух древнегреков — Фрикса и Гелу, погибшую при перелёте.

Знаменитая пословица «Знал бы, где упасть…» сообщила мне сверх того: «Но соломку тебе постелили повсюду».

«Тростниковый чёрт» Евгения Ефимовича нашёл себе неожиданную пару — яванскую куклу.

Вот только «тромб» впоследствии являлся мне исключительно в виде гематом и синяков.

На снимке наши лица едва различимы, потому что для нашего снимка важнее всего окружение — плотный воздух, разрываемый вдалеке маленькими молниями, две лошади в тумане (одну съел туман), а вместо солнца — бешеное око юпитера.

Ну и дух местности — непосредственно перед нашим полётом.

У Днестра на зелёном лугу.