В апреле 2000 года я сочинил стихотворение о том, как меня по недоразумению упекли в психушку. Время тогда в Москве было действительно психически нездоровое — теракты, и денег за работу не платили. Впрочем, в одном месте мне предложили в качестве компенсации за мой неоплаченный труд семейную путевку в Египет — горящую. Думаю, неизвестно, когда у работодателя появятся деньги, а путёвка — вот она, горит. Я взял.

Мальчик ладит хвост мочальный

Жили мы с женой и дочкой в Хургаде, в отеле «Аравия» на берегу Красного моря. Две невысоких стены отделяли наш цивилизованный пляж от дикого. Там местные пацаны запускали воздушных змеев.

Однажды, лежа в плетёном кресле и наблюдая за их полётами, я вспомнил о том, как Петруша Гринёв из «Капитанской дочки» склеил своего воздушного змея из географической карты, и напомнил об этом своей дочке. Чтобы на пляже она не мучилась от безделья, мы предложили ей повторять про себя таблицу умножения. После каждого столбика она загибала пальцы.

— Нет уж! — очень скоро сказала дочь. Ей ближе литература. Она уже умеет сочинять такие небанальные рифмы, как «овечка — навечно» и «ноздря — зря». Поэтому если ей требуется что-то учить наизусть, то лучше не скучную таблицу, а стихотворение. Только какое-нибудь повеселей.

В качестве иллюстрации к прочитанному стихотворению я указал на дикий пляж:

— Вон там как раз мальчик ладит хвост мочальный.

Цыплёнок

В тот же день, решив, что цыплёнок (ага — цыплёнок! — отметила дочка) в гостиничной столовке нам надоел, мы отправились пообедать в город, в ресторан на Sakkal squire (площадь шакала — шутили мы). Нас усадили на веранду с видом на площадь и джип с вооружённым полицейским-негром. Больше смотреть нам было не на что. Дочь сказала, что если мальчик, воздушный змей и цыплёнок уже имеются, то скоро может появиться и всё остальное, вплоть до безносой Николавны. Так она нашла себе новое занятие — отслеживать, как реалии только что выученного ею стихотворения проявляются в нашей египетской жизни.

Вот, например, к джипу подошла компания подвыпивших туристов в разноцветных тренировочных штанах. Между ними и полицейскими завязался оживлённый разговор. Один турист вознамерился отнять у полицейского автомат. Подъехал ещё один джип с четырьмя вооружёнными полицейскими. Туристов уложили в джип. Туристы громко оправдывались: просто им захотелось сфотографироваться с родным АКМом на своей груди — в египетском окружении. Дочка сказала:

— Нынче день такой забавный. Правда, пап?

Вор

Бывалые туристы говорили, что в Египте надо держать ухо востро. Шалят! Хотя за воровство тут вроде руки отрубают. Но мы таких, безруких, нигде не видели. Понятно: страх жестокого наказания воспитывает у воров особую неуловимость. Помню, когда мы, увешанные фотоаппаратами и видеокамерами, выходили из автобуса непосредственно к пирамиде Хеопса, наш гид Хасан сказал нам в мегафон буквально следующее:

— Просьба следить за своими вещами, по сторонам не глядеть!

Несмотря на все меры предосторожности, у наших соседей из 137-го номера Тихонковых украли кошелёк с деньгами, кредитками и обратными билетами. Где? Вроде в автобусе по пути из Луксора. А они там памятник скарабею погладили — на счастье. И что в результате?

А нам в Луксоре сопутствовала удача.

— Смотрите, — возница и конь! — воскликнула дочь, увидев на стене храма фараона в колеснице. Под колесницей выстроились некие столбцы с повторяющимися пиктограммами. — Таблица умножения, — пошутила дочь. А гид Хасан серьёзно сказал, что это и есть таблица умножения.

Продолжая далее разглядывать египетские диковины, мы с радостью узнавали в них нечто, нам уже известное. Например, храм царицы Хатшепсут нам напоминал какую-то несуществующую, но вполне возможную станцию московского метро. А гипостильный зал — наши с дочкой прогулки по Пушкинскому музею.

Обнаружились и другие сходства.

— Символами Юга и Севера, — говорил гид, — в разные времена были соответственно: лотос — папирус, кобра — орёл, осока — пчела.

Наш гид Хасан хорошо говорил по-русски, но с акцентом. «Пчела» он произнес как «бучела», что звучало абсолютно правильно — по-древнеславянски!

Среди нагрудных символов власти фараона я обнаружил двуглавого орла. Всё почти что как и у нас на гербе, только вместо его левой орлиной головы — голова кобры. Понятно: так у древних египтян выглядело объединение Севера и Юга, у нас — Запада и Востока.

На обратном пути из Луксора автобус так подскочил на выбоине, что из-под сиденья кресла жены прямо к её ногам выпал кошелёк наших соотечественников из 137-го номера.

— Но настигнут вор нахальный! — воскликнула дочь.

Принимая свой кошелёк, благодарные соотечественники сказали, что нас, наверное, послал сам Бог и что с них, конечно, причитается. Своё слово они сдержали — пришли нас провожать с роскошными виски и коньяком, купленными в дьюти-фри.

— К сожалению, Сфинкса теперь можно увидеть только со смотровой площадки, — сказали Тихонковы. А ведь они всю жизнь мечтали его погладить.

Ад

В Каире, в Египетском национальном музее мы узнали, что ада в нашем понимании у древних египтян не было, но была особенная дверь для души.

— Вот она. — Экскурсовод подвёл нас к фрагменту фрески с изображением неких ворот. — Если душа туда не проходила, то это и был ад.

— Ад! — шепнули мы зазевавшейся дочке. — Ты слышала?

— Да, да. Восстаёт мой тихий ад, — тут же отозвалась дочка. — А восстаёт — это что — бунтует?

Кроме царства мёртвых, где усопшие жили своей собственной жизнью, как и живые — в царстве живых, существовал некий беспредел, поглотитель всех без разницы царств и всего вообще — торжество мрака змей Апоп, теряющий свой мрачный пафос, если мы прочтём его имя в обратном порядке. — С зада наперёд, — уточнил я.

Мальчик змей свой упустил

В день нашего отлёта внезапно задул сильный ветер с песком из Аравии, сорвавший наше пляжное полотенце, вывешенное на балконе. Мы видели его летящим у нас над головами, а потом оно пропало. А ведь за него надо отчитываться. Долго искали. Нашли в цветочной клумбе с пальмой и лотосом.

— Змей упал в соседний сад! — радовалась дочка, — иначе и не скажешь.

В Хургадинском аэропорту нас предупредили, что наш отлёт откладывается. Вначале — на час, а потом, в течение двух дней ожидания — на каждые три часа. Поговаривали, что — из-за нелётного тумана и обледенения, в Москве, конечно. На последние деньги мы купили дочке три сувенирные пирамидки: Хеопс, Хефрен и Микерин. Дремали, нервно вздрагивая:

— Что, уже?

— Да, уже. — За окном самолёта бушевала снежная вьюга в густом тумане. Прилетели.

Жена и дочь сразу же «по прямой» поехали в другой город к бабушке — отсыпаться — и особенно не беспокоились, почему я в течение недели не беру трубку, — сплю. Рассказ о дальнейших событиях я доверяю своему стихотворению.

В стихотворении ради сохранения темпа повествования отсутствует «обезьянник», где меня продержали взаперти до вечера. А потом прибыл санитар, и мы оба поехали в кузове без окошек куда-то по назначению.

— Куда?

— В медицинское учреждение. Там вас выслушают, и все уладится, — успокаивал меня санитар.

Во время долгого пути Александр Семёнович рассказал несколько случаев из своей жизни, где он сам не раз оказывался жертвой произвола и беззакония. Дежурный врач психбольницы, измерив мне давление, сказал:

— Вот и подлечитесь!

В больничное отделение меня ввели уже вполне своим человеком — в одних казённых кальсонах. Там все ходили именно так. Возможно, оттого, что псих в пижаме ещё думает о побеге, а в кальсонах его воля парализуется. Ко мне сразу же подошёл «испанский кардинал», как потом выяснилось — самый авторитетный в нашем отделении человек.

— Испанский кардинал — это моё погоняло. А у вас какое? Никакое? Ничего, со временем — появится.

Узнав, чем я занимаюсь, он тут же попросил нарисовать его портрет — на полузапечатанном газетном листе с текстом: «Тут могла бы быть ваша реклама». Карандаши и ручки иметь при себе психам запрещалось. Рисовать пришлось припрятанным кем-то стержнем для шариковой ручки, для удобства хранения — вдвое сложенным. Ну как таким рисовать? Посмотреть собралось всё отделение, хоть и это тоже запрещалось — покидать свою палату. Кто-то из зрителей сказал мне:

— Отодвинься, не видно.

Я понял, что нарисовать надо хорошо. Таков вопрос выживания, а не профессиональной гордости. Рисунок кардиналу понравился. И зрители сказали:

— Похож!

За работу заказчик отсыпал мне несколько сигарет и отмотал от своего рулона немного туалетной бумаги.

— Здесь это — дороже золота, — сказал он. — Теперь вы — под моей защитой.

Я должен был уразуметь, что новичок здесь без покровительства живёт плохо.

— Позвонить отсюда невозможно, — говорил кардинал. Но если мне надо передать что-нибудь на волю, то это можно сделать через его кобру. По тем телефонам, которые я ему дам. Кобра придёт в понедельник. Ничего, потерпите.

Были здесь и блатные. Или приблатнённые. Против кардинала они не возникали, но сам кардинал их называл беспредельщиками. Особого беспредела за ними я не замечал, но говорить им «мужики!» не рекомендовалось. За «мужика» можно было и ответить, хоть тут и не зона. Однажды кардинал мне сказал:

— Я только что услышал, как блатные сговаривались, чтобы подсыпать вам в чай снотворного и затем стащить с вашего пальца обручальное кольцо. Немедленно сдайте кольцо на хранение дежурной сестре, но обо мне — ни слова.

А если у меня кольцо не снимается с пальца? Как я его сдам на хранение? И — как они его у меня стащат? С мылом? С ножовкой?

Всё отделение курило в туалете, где кабинки не предусматривались (психам нельзя уединяться). Три простецких очка располагались в одном ряду с барским унитазом, но без круга. На него садился кардинал, подкладывая себе под задницу газетные листы, аккуратно порванные пополам. Другие стыдились — своей брезгливости. Садились прямо так, без всего. Понятно: подтирочный материал — дефицит. Разговоры в курилке:

— Оставишь додёрнуть?

— Уже забито, будешь за лысым.

Очередь соблюдалась и к очку:

— Кто крайний в среднее?

По моему разумению, среди окружавших меня психов особо ненормальных людей не было. Появился один — невменяемый, но по временной причине. Его, в состоянии белой горячки, санитары прикрутили ремнями к койке, рядом с моей. Конечно, отмудохали, чтоб не дёргался. Очнулся он, водички у меня попросил:

— Умоляю, будь человеком!

А я, так же как и он, лежал пристёгнутый — по рукам и ногам. Порядок такой — во время действия принудительной для меня капельницы я должен быть пристёгнутым.

— Чтобы сам же и не поранился, — объяснила медсестра. Сама она только ставила капельницу, а пристёгивать доверяла своим добровольным помощникам, из числа психов.

Квадратка. Была такая телевизионная передача — «Итого». Постоянными её участниками были мои коллеги по журналу «Магазин» Жванецкого — поэт Игорь Иртеньев в качестве правдоруба и художник Андрей Бильжо в качестве мозговеда. Появлялся мозговед на экране всегда в белом халате врача, некогда привычной для него служебной одежде, поскольку и по образованию, и по своему первоначальному роду деятельности он был врачом-психиатром. В руках мозговед постоянно вертел свой артистический атрибут — некий ключ, которым пользуются только в психиатрических лечебницах.

— Как называется такой ключ? — однажды спросил мозговед у телезрителей.

Сидя у телевизора, я пожал плечами:

— Неужели звездчатка?

Вот и получается: чтобы правильно ответить на этот вопрос, мне пришлось самому оказаться в психбольнице и наблюдать, как меня там запирают упомянутым ключом. Квадратка! — вот его имя. Или — кАвадратка, как его называли некоторые психи у нас в отделении, и я в том числе.

Когда я поведал о своих злоключениях Иртеньеву и Бильжо, те в один голос сказали:

— Это беспредел!

Бильжо, будучи специалистом-психиатром, профессионально определил действия моих обидчиков как противоправные. И — сразу по нескольким пунктам:

1) Они не имели право насильственно тебя госпитализировать — без твоего личного согласия или согласия твоих ближайших родственников. Исключение — если б ты угрожал перерезать себе вены или бегал за соседями с топором. 2) Решение о госпитализации принимает комиссия, а не один врач (который сказал: «Вот и подлечитесь!»). 3) Никто не имел права запрещать тебе звонить по телефону. 4) Они были обязаны взять у тебя координаты твоих ближайших родственников, чтобы поставить их в известность. 5) Они не имели права продолжать насильственную госпитализацию. На третий день они были обязаны созвать комиссию, решающую вопрос о целесообразности твоего нахождения в больнице. Или ты хотел там остаться?

Я вспомнил, что на третий день мой «лечащий» врач, он же — завотделением, сказал мне, что задерживает меня здесь по терапевтическим показателям. Давление, сердце. Наверное, я пережил сильный стресс — предположил он. Естественно, пережил, если меня в психушку засадили.

Уже при выписке он доверительно сообщил мне, что история моей болезни уничтожена и что никаких следов моих прегрешений по психиатрической части нет.

— Это он следы своих прегрешений уничтожил — по части твоего незаконного задержания! — сказали коллеги. Тоже мне — благодетель!

А ведь всё могло сложиться иначе, с наименьшими для меня потерями. Инцидент, казалось бы, уже был исчерпан. Менты с пожарником приняли мои извинения и вместе с подарками ушли, потрескивая своей рацией. Я даже дверь за ними запер. Не надо было мне, дураку, её отпирать, когда они снова позвонили.

— Ну что ж, человек — сам кузнец своего несчастья. — Так прокомментировал эту часть моего рассказа испанский кардинал.

Сержанты с АКМами сказали:

— Извини, брат, сейчас старшо́й по рации приказал тебя доставить в отделение и там дооформить протокол. Нужна твоя подпись. Пустая формальность.

Привезли меня в отделение, а как там меня дооформили — известно. Вспоминаю, как тогда, немного смущаясь, сержанты с АКМами попросили меня никому не говорить про то, что я дал им по сотне.

— А то у нас неприятности будут.

Затем местные менты заперли меня в обезьяннике. Судьбе было угодно, чтобы я, попав в одно отделение — милицейское, затем очутился в другом отделении — психиатрическом. В обоих случаях отделение следует понимать как отсечение — от привычной жизни.

Полковник с каской на боку. Получается так, что отсёк меня от этой жизни некий старшо́й. А кто он? Допускаю, что — тот же пожарник с каской на боку. Всё-таки — старший по званию. Старший — а получил от меня какую-то фигню, сувенирного Хеопса. Вот он и обиделся. Только в действительности он был не полковником, как у меня написано в стихотворении, а подполковником. Но подполковник не подходил мне по размеру, не влезал в мою поэтическую строчку. Сейчас он наверняка полковник. И с каской на боку не бегает по вызовам.

Особый пафос сна. В конечном счете — прав испанский кардинал — каждый человек является кузнецом своего несчастья. Размышляя далее о причинах своей насильственной госпитализации, я бы всё-таки упомянул две причины, связанные не со мной лично, а с общим нездоровьем: 1) Мандраж перед выборами президента. Включается подсознательная установка: в такое ответственное время всем лучше перебдеть, чем недобдеть! Вот неизвестный мне старшо́й и перебдел. Вспомним, как в предолимпийской Москве всех неблагонадёжных выселяли за 101-й километр. А ведь там кроме тунеядцев и проституток оказывались и люди случайные, просто попавшие под горячую руку. 2) Массовый психоз в связи со взрывами: «Следите за бесхозными вещами и подозрительными личностями!» И ведь следили, по ночам дежурили. «Предупреждайте о задымлении и воспламенении!» И ведь предупреждали. Вот и я, как законопослушный гражданин, предупредил об этом кого следует, дурак!

Подробнее о кошмарном видении. Оно напоминало компьютерную реконструкцию взрыва в какой-то изогнутой трубе, где воздух пламенеет бегло, расходясь на потоки и завихряясь, но — в замедленном изображении. Похожую реконструкцию я увидел позже — по телевидению, в связи с терактом в подземном переходе метро, на станции «Пушкинская» (август 2000 года). Попутно напомню, что наша путёвка в Египет была также — горящая! Допускаю, что Египет в целом и спровоцировал мои злоключения.

Вспоминаю гигантскую толпу, говорящую на разных языках. Она неспешно продвигалась в заданном направлении, пока не остановилась перед лестницей, ведущей на смотровую площадку.

— Здесь, у подножия пирамид, на том месте, где находимся мы с вами, — сказал гид Хасан, — некогда стояли Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон. Известно, что Наполеон расстрелял Сфинкса пушечными ядрами, а ранее исламские фанатики разбили ему нос.

Затем мы поднялись на смотровую площадку — к Сфинксу. Вот он. В строительных лесах. В каменном платке. С отбитым носом.

— Николавна! — радостно воскликнула дочь. — Безносая Николавна!

Рассказывая о Египте своим первым московским слушателям, я похвастался, что погладил Сфинкса.

— А это значит — приобщился к непосильным для себя тайным знаниям! — сказал испанский кардинал. — Вот и загремел в дурдом! Ну что ж, наверное, это объяснение — самое разумное.

P. S. Стихотворение публикуется впервые. Хорошо, что никто из моих обидчиков в своё время не сообщил моим ближайшим родственникам, куда я попал. Зачем им зря волноваться, а мне — перед ними позориться? Пусть об этом они узнают сейчас, когда мои злоключения я воспринимаю исключительно как занимательные и поучительные. С точки зрения давно прошедшего времени. Кстати, отсутствие пирамиды Хеопса в ряду прочих пирамид осталось незамеченным. Хотя она — самая из них большая. Интересно, где она теперь и какова судьба её обладателя, генерала на пенсии?