Как-то поехали мы в Воркуту — рисовать людей труда и трудовые пейзажи.
— Не важно: труд — не труд, — так инструктировал нас перед поездкой известный пейзажист N, — главное — сделайте красоту. А где-нибудь в углу — поставьте фигуру с лопатой!
Как член выставкома он пообещал нашим работам «зелёную улицу».
— Если будет красота!
Почему — Воркута? Так карта легла (других не было). А нам, студентам худвуза, и Воркута — в радость.
Тогда мы справедливо полагали, что количество нарисованного перейдёт в качество. Всегда ходили с папками, делали наброски, набирали форму: Тимирязевский парк, очередь к продавщице воздушных шаров в зоопарке, церковь на Никитской, где Пушкин…
Душа художника требовала новых впечатлений и получила их сполна: полярный день, где, как говорят местные, глаза голодают без ночного неба, купеческие застройки на сваях, мощный Дворец шахтёров, похожий на Рейхстаг, потому что его строили пленные немцы, угольная шахта «Октябрьская», протекающая сверху шахтная клеть на 16 человек, людские вагонетки «Дружба», катящие нас вниз под углом в 25 градусов, штрек, ведущий нас к очередному спуску под тем же углом, полтора километра пути и полтора же часа в пути — вплоть до забоя — места, ниже которого ты уже не опустишься и дальше которого — не пройдёшь!
Всё виденное нами мы жадно зарисовывали, в спешке желая охватить как можно больше эпизодов: крепильщик Вася разбивает кувалдой глыбу, чтобы конвейер прошёл в «окно», машинист шахтных машин и установок Александр Евгеньевич — включает конвейер.
Мне удалось протиснуться туда, где непосредственно и происходил этот легендарный забой — угля в лаве. Увы, рисовать приходилось вслепую, потому что тусклый фонарик на каске, как его ни верти, не мог быть направлен на бумажный лист, а сами объекты изображения также — всего лишь смутно угадывались — в случайных вспышках массивного искрения.
Запомнились: пляшущие пятна фонарей в полутьме и угольная пыль, которая в конце концов и зачернила все наши рисунки. И — не беда. Тут главное — навык.
Чем ещё, кроме навыка, объяснялось наше безумное художество в таких непригодных для него условиях? Подспудной мыслью: никогда в жизни в забой мы уже не попадём. Надо пользоваться случаем.
После забоя я надолго утратил интерес к натурному рисованию. Старался рисовать — только из головы. По памяти.
Мысль: «Количество нарисованного перешло в качество».
К нашим творческим планам прилагалась в нагрузку обязательная работа — оформить штаб пограничных войск Заполярного округа. В порядке шефской помощи.
Штаб находился в Воркуте (автономная Республика Коми), а округ представлял собой почти всю северную границу СССР по Ледовитому океану. От Карского моря до Чукотского.
Полковник, заместитель начальника штаба по политической части, утвердив наши предварительные эскизы, сказал, что в качестве благодарности штаб может отправить нас на любую действующую погранзаставу, хоть на Чукотку. Мы были в восторге: Чукотка!
Спали мы там, где и работали, — в казарме, в отдельном кубрике, с отдельным входом и со своим ключом. Питались в армейской столовой, за офицерским столом. Офицеры вместо «Приятного аппетита!» говорили «Приятно кушать!». С тех пор я так тоже говорю.
Вместо нормального бранного восклицания говорили как-то по-стариковски невыразительно: «Египецкая сила!» Потом сообразил: здесь, в Заполярье, на умозрительном фоне Ледовитого океана — выразительно!
Мысль по ходу: «Если к Карскому морю прибавить „и“ — получится Каирское».
Четыре солдата, прикомандированные к нам из спортроты, помогали перетаскивать наглядную агитацию, грунтовать щиты, красить на щитах неответственные участки. Пользуясь нашим прикрытием, солдаты бегали в самоволку — «махаться» в тундре со срочниками из МВД (охрана зэков). Стенка на стенку — МВД на КГБ (пограничники тогда были при КГБ). Прибегали раскрасневшиеся, но не окровавленные, хотя махались ремнями с бляхами, куда был запаян свинец.
Трудились ребята старательно, безотказно. Видя, что мы зашиваемся с изобразительной частью, сами предложили набивать шрифты по трафарету и обводить карандашом эскизы, увеличенные под эпидиаскопом. Когда работа закончилась и была успешно принята самим генералом, мы их угостили — нормальной закуской и нормальной выпивкой. Разумеется — с соблюдением всех необходимых мер армейской предосторожности: после отбоя, и — при беседе вполголоса.
— Дневальные предупреждены?
— Так точно!
— Отделённый в курсе?
— Все — свои люди!
Утром нас вызвал к себе полковник, замполит:
— В штабе ЧП! Ваши помощники, напившись до скотского состояния, посреди ночи затеяли махаловку — между собой! Прямо на плацу! Ремнями до крови! Где пили? — не сказали. Но есть точные сведения, что — у художников! На территории Штаба Заполярного округа! При КГБ СССР!
Мысль: «„Свои люди“ настучали».
От нас-то уходили ребята в норме. Наверняка они потом добавили где-то еще, какой-нибудь дряни.
— Виноваты! — сказали мы. — Хотели по-человечески отблагодарить. Хорошие ребята. Вы уж их не очень-то…
— Чтобы не было хуже — вам, — сказал полковник, — наши отношения на этом прекращаются! На КПП уже отдан приказ — не допускать вас на территорию штаба. Хватит! Всё, что надо, вы уже тут оформили.
А на Чукотку, — сказал полковник, заканчивая разговор, — ребят пошлём. Дослуживать после губы.
Голосуем с вещами. Вещи — перевязанная верёвкой чеканка — для витрин в универмаге «Заполярье». Восемь листов кровельной жести, форматом 80 на 80, с бортиками. Сюжет — орнаментальный фриз в народном коми стиле и предметные вставки — чем торговал универмаг: верхняя одежда, обувь, мебель. Решили, если Чукотка у нас накрылась — сами двинемся дальше на Восток — в Сибирь, Россию посмотрим. Вот только на дорогу надо заработать. Случайные знакомые дали паяльную лампу и ключи от гаража. Гараж находился на окраине Воркуты, среди бараков, у пустыря, переходившего в тундру. Знакомые предупредили: «Рядом — зона». Там мы и чеканили и рельефы выколачивали — с разными цветами побежалости. Про наш пограничный эпизод вспоминали: «Изгнание грешников из штаба».
Стоим, ждём. Не останавливаются. Унылый вид: комары, мошка; наши серые от гнуса лица. Один остановился, спросил:
— Сколько?
— Столько-то.
— Зачем смешишь? А?
Уехал. Все остальные, если и останавливались, — также уезжали:
— Мало.
А у нас больше не было.
И тут подруливает к нам грузовичок полуторный. Спрашивает:
— Куда?
— На Маяковского.
— Ну, это мне крюк надо делать. — Задумался. — Ладно, сделаем. Загружайся. Только по-быстрому.
Помог загрузить, а потом — и разгрузить. От денег отказался, пояснил:
— Сразу видно — приезжие. А мы, местные, тут все — из ссыльных. И зона у нас тут такая — понимаешь? Тундра! Кто нарушит закон зоны — в тундре не жилец.
— Какой закон?
— Взаимовыручки.
Мысль: «В курортной зоне так не скажут».
Спрашиваем:
— А как же — те, кто проехал мимо?
— Приезжие, гады.
Из Воркуты через Полярный Урал (с остановкой на буровой) поехали поездом в Лабытнанги, а оттуда — на вертолёте геологов — перелетели на другой берег Оби — в Салехард, столицу Ямало-Ненецкого округа. Там, где, по слухам, самоеды едят блины с кровью.
Бегло о жителях Ямала: ненцы (самоеды) более округлые, ханты (остяки) — поджарые. Коми (зыряне) — как русские, только сильно веснушчатые. Слушаешь, как комяки говорят между собой, — по-детски недоумеваешь: абсолютно русское лицо произносит абсолютно непонятную тарабарщину — с невероятными интонациями и без единого знакомого слова, ну хотя бы — полузнакомого, например «якши».
Что ещё? Многие ямальцы говорили «опять-таки» в смысле «однако».
Из Салехарда по Оби приплыли на рейсовом катере в Харсаим. Хорошо сказал о своём Харсаиме прохожий ненец: «Стоит на берегу обрыва». «Ямал» с ненецкого переводится в этом же смысле: край земли.
Похоже, что именно здесь Левитан написал «Над вечным покоем». Тот же ракурс: далеко внизу, под наблюдателем — водная бездна, а над ним — небесная. По светосиле свинцово-чернильное небо значительно плотнее, тяжелее, чем коричневато-зелёная вода. Мрачный простор. И такой же покой — гнетущий, неуспокаивающий. Обнадёживает — если приглядеться — прорыв в тяжёлом небе — светлый клочок. Хотя, может быть, именно в нём и сосредоточена вся тревога. Сам Левитан говорил, что писал он этот пейзаж, слушая траурный марш из Героической симфонии Бетховена.
В этом же беспокойном духе и прошла первая ночь нашего пребывания в Харсаиме: кто-то всё время стучался в окно. Выйдем на крыльцо — никого. Ночной тьмы, повторяю, тут не было. Был — приглушённый свет, лёгкие сумерки. Только ляжем — опять стук. По звуку — ворона в стекло клювом долбит, точнее — ворон. Потом догадались — постукалка! — болт, укреплённый над окном, с привязанной к нему леской и перекинутой через крышу. Деревенская механика. В городе, с его многоэтажками, такую постукалку не приладишь. Придурки! — сами ведь тоже не спали.
Мысль: «Вес болта, однако, был рассчитан грамотно: с должным звуком, и — чтоб стекло не треснуло».
Однажды здесь, «на берегу обрыва», сошлись все собаки Харсаима. Я видел, как, растянувшись по главной улице посёлка, продвигалась их основная стая, а к ней по проулкам стекались одиночки. Собравшись у обрыва, громко выли.
Кто они?
Ездовые лайки в разной смеси, кое-кто, возможно — с полярным волком, как Белый Клык. В массе — белые, или, как говорится, кремовые. Уши торчком, хвост калачиком, правильно — полукольцом. Были тут и серо-бурые (из сторожевых овчарок), и вислоухие, и вислохвостые, и бесхвостые, и с чёрными пятнами, как у коровы. Все, задрав морду, — выли.
Зачем так воют?
На Обь воют? Как бешеные — в припадке коллективного приступа водобоязни? Или — как оборотни — в тоске о полной луне, которая взойдёт над обрывом, когда настанет полярная ночь? Или — в знак того, что тут некогда воздвиглась новая тектоническая плита — сибирская, а там, на противоположном, невидимом отсюда берегу — оборвался Приполярный Урал? Или — отзываясь на не слышимую человеческим ухом музыку, по-своему бетховенскую? Из небесных сфер льющуюся, инфразвуковую?
Местные к их вою привыкли, но, — говорят, — такие концерты случаются не каждый день. Нет, с обрыва не прыгают.
Мысль: «Над вечным покоем — посидим, повоем».
В Харсаиме мы оформили школьный краеведческий уголок и свадебный альбом жениха — в подарок жениху. Конечно, были приглашены на свадьбу — как почётные гости. Отказываться от приглашения — некрасиво, так же как и оставлять рюмку недопитой. На третий день гулянья кто-то из местных приревновал одного из нас к своей девушке — безосновательно, если считать основанием застольное ухаживание. Обычное для свадьбы недоразумение, постепенно дозревающее до крупного события. Хорошо, что как раз в это нужное для нас время баркас с медикаментами и почтой отправлялся на острова, где живут ханты. Ну и мы — туда же — вниз по течению, в сторону Обской губы.
Мысль ненавязчивая: «А на выставку-то мы уже опоздали».
Высадились на острове со стёртым в памяти названием. Запомнились другие названия, хантыйские же: Вылпосл (выл посланный) и Халасьпугор (хороший бугор).
Мысль: «А как потом назад возвращаться?» — отгонялась как пораженческая.
Жили островитяне в летних чумах, но женщины носили вполне уже зимнюю одежду — со вставками из оленьего меха. Мужчины, по-моему, ходили, как и мы, — в сапогах и бушлатах. Просто силуэт у нас был такой: в целом — мешковатый, внизу — сапоги. Ну, пимы.
Главным человеком на острове был горбун. Мысль: «Не иначе как шаман». При встрече с нами он показал свои документы — красную книжечку депутата местного Совета — и попросил предъявить наши. Мы предъявили. В том числе — удостоверение от Союза художников, говорящее о том, что мы «действительно направлены в творческую командировку с целью сбора материала для произведений к Всесоюзной художественной выставке, посвящённой 50-летию образования СССР». Хороший документ, выручал нас неоднократно. Например, в ночном Салехарде:
— Извините, мы приезжие, где тут можно переночевать? Вот наши документы.
Прочитав, дежурный милиционер сказал:
— Ночуйте тут, в отделении, на стульях. Больше, опять-таки, — негде. Не в обезьяннике же. Только я вас запру.
Утром пришёл, выпустил.
По всему острову на длинных жердях — вешалах — висели отжатые сети и разделанные рыбины — для просушки.
— Муксун, щокур, — сказал депутат. Эти названия были мне неизвестны. — Бывает и осётр, но его ловить нельзя.
— А вот — щука, — сказал я уверенно.
В толпе собравшихся посмотреть на нас мальчишек я заметил двух — европейского вида — светловолосых и голубоглазых. Депутат сказал:
— Потомки ссыльных французов, бонапартистов.
Мысль: «Дразнят ли их тут лягушатниками?»
Поселили нас в единственной на острове деревянной избе, предназначенной для ответственных собраний. Там же раздавали почту и крутили кино. В красном углу избы (справа от входа) стоял красный флаг. Спали мы на медвежьих шкурах, а укрывались — оленьими — с головой, чтобы не слышать киношную музыку. Помню, крутили «Весёлых ребят».
Ханты — народ крещёный. Но, по советским временам, говорить об этом не было принято. Говорили: «Нехристи» — про браконьеров. О местных культах депутат сказал всего лишь: «Народные привычки».
Естественно, что на рыбацком острове все питались исключительно рыбой, в том числе и сырой — строганиной. Нормальная водочная закуска, но если — питаться, то лучше — вяленой нельмой (некогда — закуска к царскому столу).
Оказывается, что уже через полтора месяца рыбакам предстояло уйти по замёрзшей Оби на Большую землю, к своим оленям. С этих пор их рыбацкий колхоз становился снова оленеводческим. Депутат уточнил: «Мясо-шкурный промысел».
Мысль: «Непонятно, как может так быстро замёрзнуть Обь — река, чьи волны в дурную погоду достигали размеров морских волн?» Контрмысль: «А как же — океан? Ледовитый. Замерзает же!..»
В пять утра нас разбудил депутат:
— Подъём! Браконьеров поймали! — Он был уверен, что нам необходимо присутствовать при их задержании.
На острове — праздник! Все женщины острова вышли на берег, смотрят вдаль — туда, где попались браконьеры. К нам они уже привыкли — лицо ладонью не закрывают. Мне удалось разглядеть их монисто в подробностях: царские монеты, в том числе и золотые, советские серебряные полтинники, отдельные детали карманных часов, медные ключики с прозеленью, гайки и никелированные гаечки.
Мужчины и взрослые пацаны — уже там, на месте. Возбуждённая мелюзга носится по острову, мутузят друг друга. Завидев нас, пытаются сообщить нам по-хантыйски что-то очень важное. Наша непонятливость кажется им жутко забавной. Отсмеявшись, они повторяют сказанное.
Мысль: «Отпрыски черноволосых и кареглазых бонапартистов. Их большинство».
Обычно браконьеры легко уходили от погони: не было у рыбаков таких мощных моторов, как «Вихрь». А тут — сами попались, в рыбацких сетях запутались.
Подъехали, депутат показал свои документы. Один из браконьеров, различив нас среди хантыйцев, крикнул в нашу сторону:
— Ну вы же — русские люди, скажите же им!
А что тут скажешь? Мы подавленно молчали. Сказал депутат:
— Русские люди у государства не крадут!
В катере лежало несколько осетров (не успели выбросить за борт). Действительно, метровых. Точнее — полутораметровых. Потом мы сфотографировались с ними, как бывалые рыбаки со своей добычей. Рыбаки сказали, что правильно у осетра — не морда, но рыло. Потому что он роет рылом пищу в илистом дне.
Составили протокол. Депутат попросил нас подписаться в качестве свидетелей. С паспортными данными. У нас с собой не было.
— У меня записано, — сказал депутат. Ну, не хотелось нам, людям тут абсолютно случайным, влиять на чьи-то судьбы, подписывая, возможно, кому-то обвинительный приговор. Наша нерешительность показалась депутату обидной. — Тут всё — правда! — сказал он строго, указав и на протокол, и — широким выразительным движением руки — на всё вокруг нас. C людьми, не понимающими слов, приходится изъясняться жестами.
Затем нарушителей ссадили с катера в моторку и отправили в ближайший населённый пункт. Конечно — в сопровождении таких же моторок — с рыбаками, вооружёнными охотничьими ружьями.
— А катер? — кричали увозимые прочь нарушители, — как нам показалось — призывая нас в свидетели.
— А что — катер? — калека! — пояснил депутат. — Сеть на винт и вал намоталась, надо распутывать. Резать — нехорошо. Имущество. Да с борта и не срежешь. Водолазы нужны.
Вскоре и мне (срочно по моим домашним обстоятельствам) пришлось отправиться по этому же маршруту — в тот же ближайший населённый пункт. Спасибо тому же Еремею Ефремовичу, депутату, — распорядился насчёт лодки. Возможно, его портреты, нарисованные мной и моими коллегами, до сих пор висят в «нашей» избе. Теперь уже — рядом с другим флагом.
Мысль: «Ну вы же — русские люди!» — этот крик о помощи мы вроде расслышали, но ему не вняли. А ведь могли — хотя бы попытаться. Дескать, может, простим ребят? А? Еремей Ефремович? Ну, кто тут без греха-то?
Лодку вёл Проша. Прохор? Нет, Прокоп. Прохор — отец.
Полдня вёл, кемарил, боролся со сном. Потом передал руль управления мне. Сказал:
— Езжай! Только — прямо! Держись берега, но — близко к нему не подходи. Учти: наскочишь на мель — мотор заглохнет, больше не заведётся.
Лёг на дно лодки, укрылся брезентом, уснул наконец по-человечески. Велел будить только в том случае, если берег окажется слева.
Плыву. Взял от берега подальше, где поглубже. Как раз — в зону нешуточного судоходства. А там: одни баржи навстречу плывут — двумя рядами, а другие — у меня за спиной угрожающе пыхтят. Со всех сторон — посторонись! Специально, конечно, не наедут, но ненароком задеть могут. Или я сам — невзначай — опрокинусь, маневрируя между ними в состоянии паники. Тут даже бакен, кувыркающийся на волнах, — опасное суперсооружение. Что же говорить о реальном гиганте — пароходе «Андрей Черкасов», свистящем и гудящем — мне в лицо?
Голос из-под брезента:
— Подстраивайся под волну, чтоб нос поперёк волны не встал.
Умник! Я об этом всю жизнь знал и без него. А как тут подстроишься, когда все волны в разные стороны бьются-дыбятся? В хаотическом порядке? И тут ударила главная — от прошедшего парохода. Мысль: «Всё!»
Нет, ничего, проехали. Значит, подстроился.
И вот в такой нервотрёпке прошёл весь день, а когда стемнело, мы въехали на кладбище затонувших кораблей. Полярный день кончился, ночь почернела, казалось бы — радуйся, вот она — пища для глаза.
На кладбище — никаких волн, полный штиль, но в темноте как-то незаметно берег утратился, как главный ориентир. Справа — затонувшие корабли стоят, накренившись, и слева — затонувшие. Голос из-под брезента:
— Прямо, прямо. Ну а куда ещё?
Держу крепко руль прямо, но чувствую, что его какая-то сила вбок отклоняет — в сторону затонувшего, ближайшего, по силуэту — танкера, а может, и конвойного катера, со времён войны. Тут и парусник XVIII века выглядел бы так же: мачты — торчат, но — обломанные, паруса истлели, корма притоплена, нос обвалился. Огромный корпус навис, притягивает. Держу лодку прямо, но её сносит влево. Сильно сносит! Это чувствуется физически, повторяю: притягивает — хоть и мёртвый! Может, потому и притягивает.
Сообразил — багром отпихнулся. Хорошо, что я про багор вспомнил. Какое-никакое, а — оружие! Тарахтим дальше — тк-дк, тк-дк, тк-дк — слышно гулко, как в подворотне. Проход между кораблями стал заметно сужаться. Кажется, они легли и поперёк. Тупик?
— Все! — сказал Проша. — Приехали. — Бодро выскочил за борт, не заглушая мотора, подтянул лодку к причалу. — Тебе — туда. — Он указал — куда. — Там трасса. Поймаешь попутку.
В указанном направлении я различил мелькающие огоньки и, кажется, высоковольтную опору — точный знак того, что там, слава богу, — твердая земля.
— Спасибо тебе, Прокопий Прохорыч. — Я протянул ему деньги.
Нет, Проша на них не рассчитывал. Дело его такое: Еремей прикажет: «Одна нога там — другая — здесь!» — Проша выполняет. Но, подумав, всё-таки — взял. Сказал, заглушив мотор:
— Ладно, у снохи заночую.
Мысли в попутке: «Заснул — берег справа, проснулся — слева. Старая шутка речников Ямала, говорящая о том, что жизнь чересполосна и быстротечна. И — как говорится — продолжается. Течёт, опять-таки».
Потом буду рассказывать, как целый день плыл по Оби против её течения.
А насчёт мотора — что не заведётся, если заглохнет, — Проша, наверное, сказал из педагогических соображений. Чтоб я не расслаблялся. Ну как так можно — с неисправным мотором? А вдруг посреди Оби заглохнет? Что тогда? Проситься на борт «Андрея Черкасова»?
Приеду домой — перерисую заново на хорошей бумаге и на большом формате: собак Харсаима — тем же карандашом или пастелью по тонированному картону, хантыйских рыбаков — акварелью. А вот изба с постукалкой и кладбище кораблей — это, конечно, матерьял для офорта. Ну, не к этой выставке, так к другой.
Мысль настоящего времени: «Несмотря на то что опыт вождения моторки по судоходной реке мне потом не пригодился, мёртвым грузом я его не считаю. Так же, как и навык, приобретённый в тундре, — терпеть гнус без накомарника».