Ко дню рождения моей племянницы Маши

В детстве я мечтал стать зоологом — чтобы быть ближе к миру диких животных. Некоторых из них мне посчастливилось увидеть вне зоопарка.

Змеи. Их я ловил везде, где проходили натурные съёмки фильмов с моим участием. Помню, как режиссёр N возмущался на летучке: «Почему актёры являются на съёмочную площадку пьяные и увешанные гадами?!» Этих гадов вешал на них я.

В перерывах между дублями я убегал подальше от съёмочной площадки в лес или камыши, чтобы там общаться с дикой природой. Запустив руку под корягу, я вытаскивал оттуда большую гроздь перевитых друг с другом ужей. Схваченные мной, они испускали какую-то вонючую жидкость молочного цвета, то ли «обделываясь» от страха, то ли отпугивая ею от себя захватчика.

Вскоре моя увлечённость змеями сменилась на такую же болезненную змеебоязнь.

«Счастливчик», — с ужасом думал я о себе в смысле «идиот», потому что под корягами могли быть и гадюки. Впрочем, почему «могли быть»? Были.

Як. Косматый. Местами облезлый. Шёл нам навстречу — из Киргизии в Казахстан.

Сурок. Серый. Выскочил из-под земли, где-то в трёх метрах от меня. Это порода его так называется — серый, а на самом деле он коричневатый. Застыл, сложив лапки на груди, как монах. Францисканец — если коричневый. Пропал так же внезапно, но вдруг снова возник у меня за спиной, свистнув мне, мол: «Эй!» Смотрю, а их уже несколько: то выскочат, то пропадут. Посвистывают. Или это один и тот же?

Снежный барс. Точнее — его парный след в снегу — при нашем восхождении на вершину. Друзья сказали, что вот тут он лежал и слушал, как мы поём у костра и разговариваем. Пугали: ударом хвоста барс способен перерубить хребёт лошади.

Две бабочки, наши попутчицы до самой вершины. Иногда, устав от полёта, они садились рядом на снег или нам на плечи. Обыкновенные капустницы. Я видел, как тяжело они дышали.

Поднимались мы на вершину несколько дней, а спустились с вершины, как нам показалось, за какую-то минуту. Будто бы мы просто прыгнули вниз из заснеженного царства — в цветущий луг — с обледеневшими и ещё не оттаявшими усами. И там (какая плотность событий!) мы увидели, как на нас несутся длинными прыжками чёрная пантера и павиан. В ужасе мы бросились от них кто куда (а куда?), хотя хохочущие киргизские ребята и кричали нам вдогонку: «Это же наши собаки! Они не кусаются!» Долго приходил я в себя после увиденного. Не ожидал я, что здесь, где пасётся табун колхозных коней, а пастух читает «Известия», меня будут преследовать звери из другого климатического пояса (барс-то — свой). Или хуже того — какие-то аллегории, вроде дантовских.

Бывалые друзья сказали, что галлюцинации, в том числе и коллективные, вполне возможны в горах. Это нормальное явление. Такое тут случается из-за разреженного воздуха. Плюс — нервишки и магия места.

Снежный человек. О нём зашла речь, когда мы со стариком киргизом «квасили» кумыс. Он сказал, что виденный нами як был не диким, а — собственностью коневодческого колхоза, хоть и гулял где хотел и — без пастуха.

— А снежного человека вы видели? — спросили мы у киргиза. — Ведь тут он, говорят, водится.

Нет, о таком человеке он ничего не знает. Может, когда-то такой и был. Но сейчас — нет такого человека.

И, чтобы избежать продолжения нежелательного для него разговора, киргиз задал нам свой неудобный вопрос: «А кто после смерти Сталина был Председателем Президиума Верховного Совета СССР?» Киргиз помнит, что после смерти Сталина этот Председатель вручал ему в Москве медаль за коневодский труд. Но кто именно — забыл. А мы вроде люди столичные, должны знать. Так кто?

Я стал вспоминать:

— Молотов?

— Нет. Это первый заместитель Председателя Совета Министров, — отвечал киргиз.

— Маленков?

— Нет. Это…

— Хрущёв?

— Нет. Это…

Ну, так кто? Я — в замешательстве.

— А вы всё-таки подумайте, — говорили мои друзья, — такой косматый, с руками до колен или — с грудями, если это самка. Хвосты связывает лошадям! Йети!

И вот мы ему — про снежного человека, а он нам — про Председателя «после смерти». Так наш разговор зациклился и долго вертелся в том же духе, пока мы не выпили весь кумыс. Пришлось даже добавлять — посылать пацанов в соседние горы — верхом на лошадях. Заснули мы здесь же, на сочной траве высокогорного пастбища.

Этот разговор я пересказал своему зятю (мужу сестры), когда мы «крепко присели» по поводу рождения у него дочери, а у меня — племянницы. Было это 11 ноября, такое забыть невозможно. Зять сказал, что снежный человек — это табуированный тотем, а Председателем «после смерти» стал Булганин.

— Какая чушь! — возразил я, но, чтобы не застрять в этом разговоре, как тогда в горах, мы решили обратиться к соседу дяде Коле. До пенсии дядя Коля работал инструктором райкома. Пришли к соседу, а он сидит на кухне весь в слезах: Брежнев умер!

Ну и дела… У нас — радость, а у него — горе. Конечно, мы объединились и добавили, каждый — по своему поводу. Из уважения к дяде Коле мы старались об усопшем ничего не говорить. Говорили только о том, как назвать мою племянницу, и о том, как я съездил на Тянь-Шань.

— А кстати, не рассудишь ли ты нас, дядя Коля? Кто был Председателем «после смерти»?

Дядя Коля, довольный, что его знания могут кому-то пригодиться, сказал: «Шверник!» Потому что он был Председателем и «до смерти», но его очень быстро в том же 53-м году сменил Ворошилов. Их обоих дядя Коля видел живыми. А кто из них вручал медаль моему киргизу — тайна, покрытая мраком. И снежного человека дядя Коля тоже видел.

— Как? Ну и какой он?

— Ну какой… Длинный, блондин, нос — крючком, в зубах — сигара, играет на гармошке. Пошутил я, — сказал дядя Коля, — не век же горевать!