Когда нашему домофону был присвоен новый код, я, не надеясь на память, записал его на двери — едва заметно, но для меня — читабельно, даже при свете зажигалки.

Вскоре мою надпись кто-то из жильцов жирно и несколько раз перечеркнул. По понятной причине: секретный код — не для публикации.

Чтобы наконец-таки запомнить этот код, я нашёл в нём закономерность: 27 — это номер моей квартиры, 72 — его зеркальная симметрия, а 55 (школьная шутка) — две пятёрки за сочинение, по литературе и русскому языку. Ну а номер своей квартиры я не забуду никогда, потому что он совпадал с номером нашего участка на Ваганькове. Через этот номер — 27 — легко запомнить и номер моего дома — девятый: (2+7), дом-башня, с единственным подъездом, слева от двери — доска для объявлений.

Не уместившись на доске, объявления распространились по всему фасаду: «скорая компьютерная помощь», «куплю волосы дороже всех», «работа рядом», «сниму лишний жир», «сниму негатив» и т. д. Некоторые повисли так высоко, что прочитать их было невозможно, а дворникам — их соскрести. Как же их повесили? Да и зачем, если они не читаются? Зато не соскребаются.

Читаю: «Сниму негатив. Консультация бесплатно».

Наверное, правильно: «Консультация бесплатна». Исправляю ошибку, приписав к ней в скобках восклицательный знак. Ясно, что субъект этой услуги — не фотограф — ха-ха! — но психотерапевт, возможно, просвещённый колдун. Непросвещённый написал бы: «Сниму сглаз» или «порчу».

Конечно, я легко отверг соблазн бесплатной консультации, но так же легко представил себе, как я являюсь к этому колдуну по указанному адресу, благо, жил он в доме рядом с моим, девятым.

В квартире колдуна шёл ремонт, а на его кухне выпивали какие-то люди, один — в газетной шапке, а другой — с карандашом за ухом, — возможно, мастера. В воздухе висела извёстка. Колдун принимал меня в тёмной прихожей, в месте, где было чуть посветлей — от газет, которые покрывали сдвинутую мебель. Нет, меня он слушать не стал, но сразу же высказался сам — по существу:

— Если ты, не лукавя, дашь себе полный отчёт в том, что такое безнадёга, то рано или поздно безнадёга превратится в симпатягу! Ибо уныние — это грех. Так говорит наш учитель Василий Тёркин. — Колдун кивнул в сторону одного из мастеров.

— А разве он не…?

— Кто — он — не? Что?! — Колдун посмотрел на меня проникающим взглядом. «Сейчас пырнёт, — подумал я, — какими-то ножницами, которые блеснули в его руке. Это значит, надо немедленно уходить в точку. Например, в Ниагарский водопад. Только без шума. Это просто пауза».

Наконец я расслышал:

— Это ты — собирательный! Но за это надо платить. Ибо бесплатна консультация, но не диагностика!

Я сказал, что у меня ничего нет. Ни здесь, ни там — рядом.

Тогда фотограф срезал с моей головы прядь (вот они ножнички — ха-ха! — маникюрные), сказав, что теперь я — его раб до конца жизни.

«Чьей жизни?» — подумал я в такой надежде, что мастера, нажравшись до белой горячки и ошибочно предположив, что фотограф гребёт деньги лопатой, сегодня же вечером его и замочат — лопатой, — но ничего ценного в доме не найдут, кроме чемодана, набитого пакетиками с прядями человеческих волос. На чемодане, ветхом, с железными углами, они прочтут надпись: «Мои должники».

Чемодан они не возьмут, а пакетики рассуют по карманам. Уйдут, придавив дверь лопатой — с внутренней стороны. Мол, в доме только свои. И — с внешней — будьте дома.

Ночью мне был ужас:

— Где счемодан? — спросил колдун.

— Какой чемодан?

— Повторяю: где щемодан? — Его «щ…щ…щ» звучало вкрадчиво, но удушающе.

— Там, где и был! — крикнул я. — Никто его не брал!

— Потчему?

— Громоздкий!

Так я неумышленно сознался в убийстве.

С целью похищения. Это лучше, чем с целью мщения, — говорили друзья на прогулке. Подельники. Они все проходили по одному и тому же делу — чтению надписей перед тем, как войти.