Подъезжая к станции и глядя на природу, у меня слетела шляпа.

«Ха, ха, ха!» — кричат крашеные попугаи.

А что тут особенно смешного?

Ну, слетела шляпа с головы подъезжающего к станции созерцателя.

И что? Неловкость житейская и неловкость сказанная — всего и делов-то! Да. Станция — смешное слово, необязательное. Возьмите другое — остановка. Пункт.

Но крашеные попугаи заранее, ещё «до опыта», до того, как она слетела, издевательски хохочут и издалека меня приветствуют: «Эй, шляпа!»

И я их — также — приложив ладонь к козырьку. Но тут ветер — срывает фуражку и укатывает её прочь с ускорением. Не прямо, но дугообразно; мчусь за ней по кривой.

Слышу, как крашеные попугаи ухохатываются: «Вот так — и ЧЧ!»

А что ЧЧ?

В «У моря» ЧЧ носил свой котелок на привязи (к воротнику) — чтоб котелок взлетал, но не укатывался. В «У моря» также были представлены укатывающиеся: канотье деревенского дурака и цилиндр бегемотоподобного злодея. Правильный вопрос: «У моря — какого? Атлантического или Тихоокеанского?»

Написано: «At the sea». И всё. Знающий поймёт.

Крашеные передразнивают: «Какое море? Какое!?»

Кажется, море их не интересует. Им нравится кричать: «Какое море? Какое!?» — с разными интонациями.

И слышать в ответ: «Какие какаду, какие!?..»

Щекастые, в леопардовой шапочке адмиралы. Губки поджав, в гипюровой кофточке пеструшки Сафо.

Бесстрастные клоуны, боже мой, в мантии жёлто-белой, как флаг Ватикана, — подплывают. «Смотреть привыкни равнодушно» — так им велели, вот они и уставились — нарисованными циркулем окружностями с жирной точкой внутри.

Не то что мой Верлиока — яростным оком вращает, налитым кровью.

Единственным, как у циклопа.

Есть там место, куда я больше — ни ногой! Там обрываются рифы и текут два потока. Они не смешиваются. Одно течение — кобальта голубого, другое — ультрамарина. Плаваешь в одном потоке — не видишь другого. Это очень тревожное место, где болтающаяся нога не чует под собой никакой опоры, даже мыслимой.

Есть место в «Тихом Доне», где мужик, заснув по пьяни, проваливается под лёд — вместе с телегой и лошадью. Едва успев выскочить из телеги, встал мужик у полыньи с кнутом — зачем ему кнут? Вот и кинул он его в полынью со словами: «Иди и ты туда же!» Иногда я вижу эту картинку — в «размагниченном» состоянии и в необычном ракурсе: лошадь медленно падает на меня, но только падает, не упала.

В коралловых рифах важно не задеть калошу. Много здесь застревает разного барахла — древнего и новейшего. Например, чёрные очки, свежие. Волна ли их с берега утащила, или они выпали из яхты. Но если калоша — то это мурена. Угнездила своё змеиное тело в глубокой расщелине, наружу выставила пасть, как сапог с надорванной подошвой. Для самообороны я сделал себе острогу. Сам смастерил крюк и наточил его. Но в солёной воде острога мгновенно заржавела, как ружьё Рип ван Винкля.

Не рекомендуется: смотреть из воды наверх — что там.

Высокий купол. Как в хрустальном магазине — люстры с длинными подвесками.

Тихо позвякивают.

Ныряю за вторым глазом.

Первый — в склеротических прожилках глаз гипертоника.

Он же — глаз козла желтоокого с вертикально сузившимся зрачком.

Он же — с горизонтальным зрачком в виде правильного чёрного прямоугольника. В нептуньем царстве лекальных форм и арабесок такой угловатый геометризм воспринимается как дьявольщина.

А рожа?!

Нашенская. С арабесками. И с гипертрофией кожи носа и щёк, кажущихся (есть гипертрофия, всего остального нет).

И с обезображенными подглазьями — без глаз. Нет, один имеется — где-то там, в изнанках этого олицетворённого мешка. Но и он исчезает, вдруг сокрытый чёрным облаком. Ядовитым (я весь чешусь).

Облако рассеивается. Никого.

Водоросли…

однообразно переплетаются и вдруг устремляются в сторону — это здешний ветер — течение — их треплет, но я этого не чувствую. Нет, вдруг что-то прижимает меня к скале, мягко придавливает. Вижу разные стайки — перечёркивая друг друга в одном потоке умчались. Вот он.

Боится, угрожает. Разноцветен, блёкл, пятнист. Прячется, но для вида.

Прыгает одним боком, глядит одним глазом. Где второй?

Любопытен. А ну-ка брошу ему кольцо — подымет ли, уволочёт ли, как сорока, в своё гнездо? Наденет ли?

Мысль:

если человек способен утонуть в ванной, то для чего ему дана глубина в 12 километров?

Я ныряльщик не опытный, но настырный. Вынырнул — вдохнул — нырнул снова. Но от этого лёгкий шум слышится, белый: «Где второй глаз?» Это навязчивая идея. Но безобидная. Хуже — навязчивая мелодия. Какая? «Где-то за рекой, где-то за рекой кто-то громко крикнул что-то, вроде „раз-два-три!“. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня погубит. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня спасёт».

Рыба «Турецкого марша» Моцарта. Всякий раз, когда я её прослушиваю, некоторые такты оказываются лишними, но потом — недостающими. Заглушается не «Турецким же маршем» Бетховена — там ничего запоминать не хочется, — но «Болеро» Равеля:

«Стой, кто идёт?!.. Я кому сказала: — Стой, кто идёт?..» И так бесконечно, но с нарастанием.

Доныриваю до знакомого камня.

Различаю на камне какую-то расползающуюся жидкость, не смешивающуюся с водой. Как различаю? Особая среда, иное преломление. Ртуть!

Затекает в трещины и вытекает оттуда, группируется в комок — это он! Видит ли он стеклянных червячков? Как гипертоник? Одним глазом? Нет — двумя! Ура! Второй открылся. Проморгался! Отличный от первого — прозрачный, новорождённый. Такой незамутнённый взгляд я видел на фотографии одного паралитика в плетёном кресле.

Всё! Дело сделано, можно уходить.

Эй, а ноги?

Сколько их, клубящихся конечностей — да восемь ли? Как спичек в спичечном коробке с этикеткой «75» — да семьдесят пять ли? И в рулоне туалетной бумаги «24 метра» — двадцать ли четыре? Нет, не счесть тьму их бездн — кипящую в водорослях и в песке. Чёрном!

Это он опять своё маскирующее облако испустил.

Похожее облако с амёбообразными краями мы вырезали из чёрной бумаги, виртуозными движениями набивая руку силуэтчика.

На чёрную бумагу накладывали белую. Закон ремесла. Кривыми ножницами. Потом получался профиль Пушкина. Вершина мастерства — многофигурная композиция — держатся за руки, болтают ногами, у третьей фигуры в руке гарпун с камбалой.

Камбала — двуока, но — только в одном профиле, как на рисунках кубистов. А с другой стороны — абсолютно безглазая. Слепая сторона — всегда белая, зрячая — чёрная. У палтуса — глаз на ребре головы. Он на грани.

В последний раз нырнул — увидел его в шляпе. Он уплывал, придерживая, как шляпу на голове, осколок какого-то сосуда с горлышком и ручкой. Словно хвастаясь: вот, мол, какое приобретение!

Вынырнул. Кажется, будто небо — тоже вода, но с меньшей, чем в море, плотностью. Всплыло на самый верх. Между небом и водой проходила слюдяная полоса сплошных медуз. Внутри каждой — лиловая нить слабого накаливания. Они-то, наверно, меня и обстрекали. А я на этого думал — в шляпе. С облаком.