ПРЕДИСЛОВИЕ
В 122 году нашей эры на берега Тайна прибыл самый могущественный человек в мире. Река– протекающая через территорию современного города Ньюкасл, была самой северной точкой, которую когда-либо посещал римский император. Под ним простиралась равнинная Британия, плодородная южная половина острова, которая за предыдущие восемьдесят лет была завоевана, умиротворена и приручена легионами. За ним лежали дикие земли севера, слишком дикие и нищие, чтобы заслуживать завоевания. Таково, во всяком случае, было суждение посетившего нас цезаря. Публий Элий Адриан – Адриан – был человеком, хорошо умевшим отличать цивилизацию от варварства. Он учился у философов и участвовал в войне с охотниками за головами; жил как в Афинах, так и на острове на Дунае. Перед своим прибытием в Великобританию он побывал на военных базах вдоль Рейна и отдал приказ построить большой частокол за восточным берегом реки. Теперь, стоя у серых вод Тайна, Адриан строил планы по созданию еще более грозного чуда инженерной мысли.
Смелость проекта была очевидна из-за самого присутствия Цезаря в Британии. Не только его легионы нуждались в усилении. То же самое сделали и боги. Пришлось принести жертвы как Океану, этому огромному и устрашающему водному пространству, в котором находилась Британия, так и самому Тайну. Адриан, человек пунктуальный в своих отношениях со сверхъестественным, знал, что лучше не строить мост, не успокоив божественный дух, который проявлялся в каждой реке. Мост Элиуса, сооружение получило название: мост Адриана. Для малоизвестного места на окраине мира это была знаковая честь. Только мосты в Риме обычно назывались в честь императоров. В свое время, десять лет спустя, когда Адриан решил построить для себя огромный мавзолей на дальнем берегу Тибра и пожелал обеспечить свободный доступ к нему из столицы, Понс Элиус был очевидным, единственным названием для получившегося сооружения. Теперь, после завершения строительства, на двух совершенно разных мостах красовалась печать благосклонности Адриана. Результатом этого на отдаленном форпосте в Британии стало дарование еще более торжественного сана.
Мост Элиус назывался не только мостом через Тайн, но и фортом, построенным на северном берегу реки. Этот форт, в свою очередь, был лишь одним из множества военных лагерей, протянувшихся по прямой линии от одного берега океана до другого. К ним примыкала стена, протянувшаяся на восемьдесят миль, в основном из камня. За стеной проходила дорога с металлическим покрытием. За дорогой тянулась канава, вырытая так глубоко, что взобраться по ней можно было только с помощью лестницы. Инфраструктура такого порядка, построенная в таком масштабе, была таким же устрашающим памятником Адриану, как и все, что он спонсировал в Риме. Это провозглашало такую степень боевых усилий и способность к устрашению, которой нигде не было равных. Визит императора на Тайн был мимолетным, всего лишь промежуточной остановкой, но он оставил после себя безошибочный отпечаток сверхдержавы.
Не так уж много римлян когда-либо видели Стену. Она была настолько далека от всего, что создавало цивилизацию – "торговли, мореплавания, сельского хозяйства, металлургии, всех ремесел, которые существуют или когда-либо существовали, всего, что производится или произрастает из земли"1, – что служила им, в лучшем случае, слухом. Со временем они забудут, что это вообще построил Адриан. В течение тысячелетия и более после падения римского владычества в Британии ее строительство приписывали другому, более позднему Цезарю; и только в середине девятнадцатого века было окончательно доказано, что Стена была работой Адриана. С тех пор, благодаря трудам поколений археологов, составителей эпиграфов и историков, наши знания о том, как и кем он был построен, неизмеримо расширились. Исследование Стены Адриана теперь "усеяно костями отвергнутых гипотез".2 Между тем, вдоль его впечатляющего центрального участка – участка, который в 1600 году был настолько наводнен бандитами, что антиквар Уильям Камден был вынужден полностью исключить его из своей экскурсии, – посетителей сегодня встречают поясняющие вывески, сувенирные лавки и туалеты.
Тем не менее, ощущение таинственности не было полностью изгнано из Адриановой стены. Ранней зимой 1981 года, когда его посетил американский турист по имени Джордж Р. Р. Мартин, сгущались сумерки. Когда солнце село и над утесами налетел порывистый ветер, это место было в его полном распоряжении. На что было бы похоже, начал размышлять Мартин, стоять здесь во времена Адриана, быть солдатом из Африки или с Ближнего Востока, отправленным на самые рубежи цивилизации, вглядываться в темноту и ужасаться тому, что могло там скрываться? Это воспоминание осталось с ним. Десять лет спустя, когда он приступил к работе над фантастическим романом под названием "Игра престолов", его посещение стены Адриана оказало особенно яркое влияние: стена, как он позже опишет ее, "защищала цивилизацию от неизвестных угроз извне".3
В вымышленном Мартином мире Вестероса "неизвестные угрозы’ оказываются Иными, бледными демонами, созданными из снега и холода, которые превращают мертвых в рабов. Римская пограничная система представлена в его романах как ледяная стена высотой семьсот футов, возрастом восемь тысяч лет и длиной триста миль. На нем вырезаны древние заклинания. Время от времени на него нападают мамонты. Версия "Стены Адриана" Мартина, благодаря громкому успеху обоих его романов и адаптированных по ним телешоу, несколько отодвинула оригинал в тень. Однако, возможно, это также демонстрирует, насколько прочно особое представление о римской империи остается в нашем коллективном воображении. В "Игре престолов" никогда не возникает сомнений в том, что наши симпатии больше на стороне Ночного Дозора, солдат, стоящих гарнизоном на Стене, чем на стороне Остальных. В конце концов, Мартин, когда он стоял на самой северной границе римской империи и вглядывался в сумерки, воображал себя римлянином, а не британцем. Люди, посещающие Стену Адриана, редко отождествляют себя с местными жителями. Романы и фильмы, в которых рассказывается о ней, неизменно отражают точку зрения оккупанта. Выйти за пределы римской цивилизации, будь то с обреченным легионом или в поисках потерянного орла, - значит отправиться в сердце тьмы. Редьярд Киплинг, великий лауреат премии Британской империи, назвал саму Стену памятником цивилизации. Как раз в тот момент, когда тебе кажется, что ты на краю света, ты видишь дым, тянущийся с востока на Запад, насколько хватает глаз, а затем, под ним, также, насколько хватает глаз, дома и храмы, магазины и театры, казармы и зернохранилища, струящиеся, как игральные кости, позади – всегда позади – одной длинной, низкой, поднимающейся и опускающейся, скрывающей и показывающей линию башен. И это Стена!"4 Даже сегодня, в век, бесконечно менее увлеченный империализмом, чем в 1906 году, когда Киплинг опубликовал свои рассказы о Римской Британии, присутствие солдат на Стене Адриана из Марокко или Сирии можно назвать поводом для празднования. Именно для того, чтобы подчеркнуть этот аспект Стены, Би-би-си в недавнем фильме для детей о прибытии Адриана в Великобританию изменила хронологию, чтобы изобразить губернатора провинции в то время африканцем.* Та же Римская империя, которая построила стену на своей самой варварской границе и управляла, возможно, 30 процентами населения мира, сегодня остается тем, чем она была с конца восемнадцатого века: зеркалом, в котором мы чувствуем себя польщенными, когда видим собственное отражение.†
Именно Эдвард Гиббон в 1776 году первоначально назвал второй век нашей эры самым золотым из золотых веков. Известно, что в первом томе "Упадка Римской империи" он определил правление Адриана и его непосредственных предшественников и преемников как "период в мировой истории, в течение которого состояние человеческой расы было наиболее счастливым и процветающим’. Повсюду, от Тайна до Сахары и от Атлантики до Аравии, царил мир. Земли, которые когда–то, до установления римского владычества, были охвачены междоусобицами – королевство против королевства, город против города, племя против племени, - оказались "под водительством добродетели и мудрости".5 Правда, эта благодарность сопровождалась различными оговорками. Тонкий и язвительный, Гиббон был слишком знающим человеком, чтобы представить, что какой-либо период истории действительно был раем. Он был осведомлен об автократическом характере правления цезарей - и, конечно, как никто другой, знал, что должно было произойти. Тем не менее, человеку с его темпераментом – утонченному, терпимому, уважающему науку и торговлю – мир, которым правил Адриан, казался неизмеримо предпочтительнее варварства и суеверий, которые он отождествлял со средневековьем. Границы этой обширной монархии охранялись древней славой и дисциплинированной доблестью, мягкое, но могущественное влияние законов и нравов постепенно цементировало союз провинций. Их мирные жители наслаждались преимуществами богатства и роскоши и злоупотребляли ими".6 Тон мягкой иронии, с которым Гиббон описал процветание империи, не подразумевал презрения к достижениям римлян. Порядок был лучше хаоса, и порядок, наведенный Цезарями в ‘самой прекрасной части земли и самой цивилизованной части человечества’, действительно вызывал удивление. Гиббон знал это, потому что это было в диковинку самим римлянам. Они восхищались зрелищем, когда бывшие враги складывали оружие и вместо этого посвящали себя искусству, так что города повсюду сияли красотой, а сельская местность походила на сад. Они наслаждались масштабами судов, которые бороздили моря, перевозя сокровища даже из таких далеких стран, как Индия. Они были тронуты тем, что пламя жертвоприношения, ранее представлявшее собой отдельные огненные точки, теперь стало чем-то неугасимым, непрерывно переходящим от людей к людям, всегда пылающим где-то по всему миру. Таковы, как могло бы показаться провинциалу, выросшему в империи Адриана, были плоды римского мира: Pax Romana.
Со времен Гиббона знания о том, как функционировал и поддерживался этот мир, улучшались квантовыми скачками. Археологические памятники были раскопаны, надписи сведены в таблицы и оценены, папирусы и письменные таблички, извлеченные из мусора, тщательно расшифрованы, а огромная масса свидетельств синтезирована до такой степени, что ошеломила бы и восхитила Гиббона. Уверенность части западных ученых в том, что империя, которой правил Адриан, действительно занимала самую прекрасную часть земли, давным-давно была подкреплена осознанием того, что это была не единственная сверхдержава на евразийском континенте. Сегодня сравнительные исследования римского и китайского империализма являются такой же передовой областью науки, как и любая другая в области древней истории. Тем не менее, сам масштаб и продолжительность мира, который был навязан западной окраине Евразии в течение первого и второго веков нашей эры, периода, когда впервые большая ее часть образовала единую политическую единицу, остаются беспрецедентными. Как в 1770-х годах, так и сегодня: никто не может утверждать, как это с гордостью делали Цезари, что Средиземноморье принадлежит исключительно им.
Даже процветание римского мира, которое, вероятно, покажется потребителям XXI века гораздо менее ослепительным, чем Гиббону, все еще вполне способно произвести впечатление на экономистов. "Условия жизни", как подсчитал почетный профессор экономики Массачусетского технологического института Грей, "в ранней Римской империи были лучше, чем где–либо еще и когда–либо до промышленной революции".7 Неизбежно - из-за отсутствия точных данных - размер и эффективность римской экономики в первые два столетия нашей эры остаются предметом яростных споров; и все же ресурсы, которыми располагали города по всей империи, знакомы не только ученым того периода, но и бесчисленному количеству туристов. Даже самому обычному посетителю Эфеса или Помпей трудно не впечатлиться их достопримечательностями. Храмы и театры, бани и библиотеки, брусчатка и центральное отопление - все это готовые признаки Римского мира. По сей день, будь то в фильмах, мультфильмах или компьютерных играх, они служат обозначением не только расцвета Римской империи, но и самой цивилизации.
Но что римляне вообще сделали для нас? Ответ: санитария, медицина, образование, виноделие, общественный порядок, ирригация, дороги, системы пресной воды и общественное здравоохранение. Такой список, даже если он льстит Pax Romana, конечно, едва ли подводит итог. Если был свет, то была и тьма. Самый известный из всех римских памятников, одинаково любимый итальянской туристической индустрией и Голливудом, стал ареной для пролития крови. Возможно, креста, который когда-то стоял в центре Колизея, давно нет, его убрали археологи в 1870-х годах, но кровавые представления, устраиваемые в амфитеатре, – даже если нет убедительных доказательств того, что христиан когда–либо скармливали львам, - и сегодня остаются предметом морального неодобрения, как и в те времена, когда на этом месте располагались часовня и Крестные ходы. Никто из наблюдающих за Гладиатором не встает на сторону императора. В нашем инстинктивном сочувствии к жертвам кровавых игр Рима мы показываем себя наследниками не Кесарей, а ранней церкви.
"Я видел женщину, опьяненную кровью святых и кровью мучеников Иисуса".8 Так писал святой Иоанн в Откровении, последней книге Нового Завета, где-то в конце первого века нашей эры. Видение Джона можно сравнить с апокалипсисом, приоткрытием занавеса, скрывавшего от взоров смертных события, которым еще предстояло произойти; но это также самая яркая, сверкающая, наиболее влиятельная атака на империализм, когда-либо написанная. Женщина, которую увидел Иоанн, была блудницей, одетой в пурпур, украшенной экстравагантными драгоценностями и сидящей верхом на алом звере с семью головами и десятью рогами. Ее звали Вавилон, и она считалась матерью всех мировых пороков и мерзостей. Ангел, беседующий с рассказчиком, раскрыл истинную личность этой чудовищной проститутки: "великий город, который имеет власть над царями земли".9