Россия переживает системный кризис, следовательно, его надо изучать и представлять как систему, как болезнь всех элементов и связей. Необходимо в явной форме изобразить структуру этой системы, выявить ее корни и генезис, определить векторы и динамику главных процессов. Затем нужно выработать проект – понятный, приемлемый и возможный с точки зрения критической массы общества (пусть и с элементами утопии).
Проблему следует излагать на языке жестких («земных») понятий, без туманных идеологем типа дилеммы «капитализм – социализм». Для обсуждения кризисов того типа, что переживает Россия («системных», цивилизационных), уместнее применять язык «инженерного» подхода, уходя от бесплодной «войны призраков». Тратить время и силы на прославление Колчака или Чапаева сейчас бесполезно, они нам сегодня не помогут. Надо искать решения уже в той реальности, которая создана за 17 лет постсоветской жизни. Это уже целый исторический период.
При обсуждении нашей проблемы надо брать суть явлений и взвешивать их грубой, но верной мерой. Обсуждать нюансы и эксцессы – занятие увлекательное, но здесь отвлекаться на них не будем, это другое «пространство».
Первый этап анализа – определение «поля возможного», отсечение «того, чего не может быть». Это составление перечня непреодолимых объективных ограничений. Второй этап анализа – установление мягких, культурных ограничений («того, что мы категорически не желаем», но что может произойти под давлением непреодолимых обстоятельств).
Речь идет о двух взаимосвязанных, но разных проектах: проекте будущего жизнеустройства (после кризиса) и проекте перехода к нему из нынешнего критического состояния. Кризис и нормальное развитие – разные типы жизни. То, что неприемлемо или нежелательно в нормальное время, может быть меньшим злом в период кризиса.
В этой работе рассуждения построены, исходя из следующего постулата.
В современной капиталистической мир-системе, построенной по типу «центр – периферия», РФ (одна или в союзе с другими республиками СССР) не может получить места в центре. Ее реальный выбор – или стать частью периферии (т. е. создать уклады «периферийного капитализма»), или выработать собственный проект, продолжающий цивилизационную траекторию России, но возможный и приемлемый в новых реальных условиях.
Опыт первых двух волн глобализации под эгидой Запада (колониализма и империализма ХХ века) надежно показал, что жизнеустройство периферийного капитализма приводит к слому цивилизационного ядра страны и предполагает возникновение анклавов развитого производства при архаизации хозяйственных и бытовых укладов большинства населения.
В реальных природных, социальных и культурных условиях современной РФ архаизация означает быстрое вымирание большой части населения (прежде всего русского). Таким образом, продолжение реформ, ведущих к превращению РФ в зону периферийного капитализма, неизбежно наталкивается на «мягкое», культурное ограничение. Попытка его преодоления приведет или к гражданской войне, или к ликвидации РФ как страны и культурной целостности.
Русская революция повернула мировую историю и целый век во многом определяла ее ход – и в материальном, и в духовном смысле. Она породила целую цепь революций, которые слились в мировую революцию крестьянских стран. Они произошли в Китае, Индонезии, Индии, Вьетнаме, Алжире, Мексике – по всему «незападному» миру. Зеркало русской революции – Лев Толстой, а не Маркс.
Такого масштаба революции – великие свершения народов и их культур. То, что многие в России сегодня открещиваются от русской революции или стараются принизить ее значение, – признак редкостной глупости. Да и вся антисоветская риторика последних двадцати лет – свидетельство глубокого интеллектуального регресса. Дело ведь не в том, нравятся тебе или не нравятся такие катастрофы. Если они порождены твоим народом, их надо знать и понимать, а не пытаться от них спрятаться за черным мифом. Нам сегодня тем более надо хладнокровно изучить русскую революцию, потому что она продолжается. Чем лучше мы ее поймем, тем менее тяжелые удары получим от ее дубины.
Чтобы выжить, надо осознать самих себя. Тут серьезное препятствие – инерция советского официоза. Нас учили, что Февральская революция под руководством большевиков переросла в социалистическую пролетарскую революцию. Эта картина неверна – не в деталях, а в главном. Не могла Февральская революция «перерасти» в Октябрьскую, поскольку для Февраля и царская Россия, и советская были одинаковыми врагами. Для Февраля обе они были «империями зла», как для Рейгана с Горбачевым.
Возьмем суть. С конца ХIХ века Россия втягивалась в периферийный капитализм, в ней стали орудовать европейские банки, иностранцам принадлежала большая часть промышленности, нефть и уголь. Этой волне глобализации сопротивлялось монархическое государство – строило железные дороги, казенные заводы, университеты и науку, разрабатывало пятилетние планы. Оно пыталось модернизировать страну и не справилось – было повязано и сословными обязательствами, и долгами перед западными банками. Как говорили западные мыслители, попало в историческую ловушку и выбраться из нее уже не могло.
Главным врагом монархического государства была буржуазия, которая требовала западных рыночных порядков и, кстати, демократии – чтобы рабочие могли свободно вести против нее классовую борьбу, в которой заведомо проиграли бы (как это уже произошло на Западе). Крестьяне (85 % населения России) к требованиям буржуазии были равнодушны, но их допекли помещики и царские власти, которые помещиков защищали. Рабочие были для крестьян «своими» – и буквально (родственниками), и по образу мыслей и жизни. В 1902 г. начались крестьянские восстания из-за земли, потом возникло «межклассовое единство низов» – и произошла революция 1905 г. Крестьяне отшатнулись от монархии и повернули к революции из-за Столыпинской реформы. Только после 1905 г. большевики поняли, к чему идет дело, и подняли знамя «союза рабочих и крестьян» – ересь для марксизма. Но без его прикрытия обойтись было нельзя, на языке марксизма мыслили русская интеллигенция («мозг нации») и Запад.
А буржуазия с помощью Запада возродила масонство как межпартийный штаб своей революции (в 1915 г. главой масонов стал Керенский). Главной партией там были кадеты (либералы-западники), к ним примкнули меньшевики и эсеры.
В России созревали две не просто разные, но и враждебные друг другу революции: 1) западническая, имевшая целью установить западную демократию и свободный рынок; 2) крестьянская, имевшая целью закрыть Россию от западной демократии и свободного рынка, не допустить раскрестьянивания. На Западе вторая революция потерпела поражение, а на периферии – победила или оказала влияние на ход истории.
Обе революции ждали своего момента, он наступил в начале 1917 г., когда война, на которую погнали Россию, развалила государство. Либералы-западники, пришедшие к власти, разрушили государство Российской империи сверху донизу и разогнали саму империю. Это развязало руки революции советской, грязную работу сделали буржуазия и ее «партия». Уникальность революции 1917 г. в том, что сразу стали формироваться два типа государственности – буржуазно-либеральная (Временное правительство) и «самодержавно-народная» (Советы). Эти два типа власти были не просто различны по их идеологии и социальным проектам. Они находились на двух разных и расходящихся ветвях цивилизации. То есть их союз в ходе государственного строительства был невозможен. Разными были фундаментальные идеи, на которых стоят государства, прежде всего представления о мире и человеке.
Монархия капитулировала без боя. С Февраля в России началась борьба двух революционных движений. Более того, на антисоветской стороне главная роль постепенно переходила от либералов к социалистам – меньшевикам и эсерам. И те, и другие были искренними марксистами и социалистами, с ними были Плеханов и Засулич. Они хотели социализма для России, только социализма по-западному, «правильного». А у нас народ был «неправильный». Так что нынешние «сторонники Февраля» не могут претендовать на то, что болеют душой за «историческую Россию».
В Грузии красногвардейцы социалистического правительства, возглавляемого членом ЦК РСДРП Жорданией, расстреливали советские демонстрации. А лидер меньшевиков Аксельрод требовал «организации интернациональной социалистической интервенции против большевистской политики… в пользу восстановления политических завоеваний февральско-мартовской революции».
Имело место параллельное развитие с начала ХХ века двух революций, стоящих на разных мировоззренческих основаниях. Меньшевики-марксисты считали Октябрь событием реакционным, контрреволюцией. В этом они были верны букве марксизма, прямо исходили из указаний Маркса и Энгельса. Эсеры и объявили Советам гражданскую войну, трагедией было то, что не удалось оторвать их от кадетов. Гражданская война «белых» против Советов не имела целью реставрировать монархию. Это была «война Февраля с Октябрем» – столкновение двух революционных проектов. Победил, как известно, «советский» проект.
Важно, что в начале ХХ века в России были испробованы все предложенные в тот исторический момент проекты. Главными были: проект консервативной модернизации (Столыпин), проект либерального рыночного общества (кадеты), проект анархического крестьянского коммунизма («зеленые»), советский проект.
Из всех них был отобран и легитимирован гражданской войной, НЭПом, индустриализацией и коллективизацией советский проект. Он был проверен самым явным и жестким испытанием – Великой Отечественной войной. Советский проект был в первой трети ХХ века основан на принципах крестьянского общинного коммунизма в сочетании с идеями развития и сильного государства. «Прусский путь» Столыпина и западнический либеральный проект оказались невозможны по объективным причинам. Ресурсные ограничения не позволили разрушить общину и перейти к интенсивному сельскому хозяйству; состояние самого Запада не позволяло «принять в него» Россию. «Слишком поздно!» (так ответил М. Вебер на проекты либералов).
Авторы всех проектов честно «исходили свой путь», полно представили свои программы, изложили свои доводы и по возможности продемонстрировали возможности проекта на практике. Таким образом, все проекты способствовали тому, чтобы выбор был сделан российским обществом сознательно.
Соединение в большевизме двух блоков, двух мировоззренческих матриц было уникальным. Ни один другой большой проект такой структуры не имел – ни народники (и их наследники эсеры), ни либералы-кадеты, ни марксисты-меньшевики, ни консерваторы-модернисты (Столыпин), ни консерваторы-реакционеры (черносотенцы), ни анархисты (Махно). В то же время большевизм многое взял у всех этих движений, так что после Гражданской войны видные кадры из всех них включились в советское строительство.
Какие главные задачи, важные для судьбы России, смог решить советский проект? Что из этих решений необратимо, а в чем 90-е годы пресекли этот корень? Что из советских разработок будет использовано в будущем? Тут и нужен трезвый «инженерный» анализ. Главное я вижу так.
1. Советский строй преодолел цивилизационную раздвоенность России, соединил «западников и славянофилов». Это произошло потому, что удалось произвести синтез космического чувства крестьян с идеалами Просвещения и прогресса. Это – исключительно сложная задача, и сегодня, разбирая ее суть, поражаешься тому, как это удалось сделать. Японцам это было сделать гораздо проще, а уже Китай очень многое почерпнул из опыта большевиков.
Если брать шире, то большевики выдвинули большой проект модернизации России, но, в отличие от Петра и Столыпина, не в конфронтации с традиционной Россией, а с опорой на ее главные культурные ресурсы. Прежде всего на культурные ресурсы русской общины, о чем мечтали народники. Этот проект был в главных своих чертах реализован – в виде индустриализации и модернизации деревни, культурной революции и создания специфической системы народного образования, своеобразной научной системы и армии. Тем «подкожным жиром», который был накоплен в этом проекте, мы питаемся до сих пор. А главное, будем питаться и в будущем – если ума хватит. Пока что другого источника не просматривается (нефть и газ – из того же «жира»).
Сейчас, через 17 лет кризиса, почти очевидно, что проект реформ, предполагающий опору только на структуры западного типа (гражданское общество и рынок), обречен у нас на провал. Если у реформаторов будет достаточно сил, чтобы держать традиционную культуру в хрипящем полузадушенном состоянии, то Россия как цивилизация и как большая страна будет ликвидирована. По крайней мере, на обозримое будущее. Только Запад смог осуществить проект развития, порвав с традиционным обществом, но лишь потому, что длительное время мог изымать огромные средства из колоний, а потом уже собирать со всех дань как технологический лидер. Россия такой возможности не имела и не получит.
2. Второе, чего смогли добиться большевики своим синтезом, – это на целый (хотя и короткий) исторический период нейтрализовать западную русофобию и ослабить накал изнуряющего противостояния с Западом. С 1920 по конец 60-х годов престиж СССР на Западе был очень высок, и это дало России важную передышку. Россия в облике СССР стала сверхдержавой, а русские – полноправной нацией. О значении этого перелома писали и западные, и русские философы, очень важные уроки извлек из него первый президент Китая Сунь Ятсен и положил их в основу большого проекта, который успешно выполняется.
Из современных философов об этом хорошо сказал А.С. Панарин: «Русский коммунизм по-своему блестяще решил эту проблему. С одной стороны, он наделил Россию колоссальным “символическим капиталом” в глазах левых сил Запада – тех самых, что тогда осуществляли неформальную, но непреодолимую власть над умами – власть символическую.
Русский коммунизм осуществил на глазах у всего мира антропологическую метаморфозу: русского национального типа, с бородой и в одежде “а la cozak”, вызывающего у западного обывателя впечатление “дурной азиатской экзотики”, он превратил в типа узнаваемого и высокочтимого: “передового пролетария”. Этот передовой пролетарий получил платформы для равноправного диалога с Западом, причем на одном и том же языке “передового учения”. Превратившись из экзотического национального типа в “общечеловечески приятного” пролетария, русский человек стал партнером в стратегическом “переговорном процессе”, касающемся поиска действительно назревших, эпохальных альтернатив».
3. Третья задача, которую решили большевики и масштаб которой мы только сейчас начинаем понимать, состоит в том, что они нашли способ «пересобрать» русский народ, а затем и вновь собрать земли «империи» на новой основе – как СССР. Способ этот был настолько фундаментальным и новаторским, что приводит современных специалистов по этнологии в восхищение – после того как опыт второй половины ХХ века показал, какой мощью обладает взбунтовавшийся этнический национализм.
Как только Первая мировая война погрузила в кризис сословное общество и монархию России, национализм развалил империю. Либералы Временного правительства ему помогали. Белые пытались бороться под флагом Реставрации и, по словам историка, «напоролись на национализм и истекли кровью». А коммунисты нейтрализовали этнические элиты своим предложением собраться всем народам в «республику Советов». И Красная армия везде принималась как своя, нигде националисты не смогли представить ее как иностранную. Этнический национализм элиты нерусских народов России был загнан в бутылку, где и сидел, пока его не выпустил Горбачев, добивший русский коммунизм изнутри.
Но в решении этой задачи еще важнее было снова собрать русских в имперский (теперь «державный») народ. Этот народ упорно «демонтировали» начиная с середины ХIХ века – и сама российская элита, перешедшая от «народопоклонства» к «народоненавистничеству», и Запад, справедливо видевший в русском народе «всемирного подпольщика» с мессианской идеей, и западническая российская интеллигенция. Слава богу, что сильна была крестьянская община, и она сама, вопреки всем этим силам, начала сборку народа на новой матрице. Матрица эта (представление о благой жизни) изложена в тысячах наказов и приговоров сельских сходов 1905–1907 гг., составленных и подписанных крестьянами России. И нашлось развитое политическое движение, которое от марксизма и перешло на эту матрицу («платформу»). Так и возник русский коммунизм. Это был случай, о котором Брехт сказал: «Ведомые ведут ведущих».
В советском проекте была доработана та модель государственности, которая была необходима для России в новых, труднейших условиях ХХ века. Основные ее контуры задала та же общинная мысль («Вся власть Советам»), но в этом крестьянском самодержавии было слишком много анархизма, и мириады Советов надо было стянуть в мобильное современное государство. Это и сделали большевики, и это была творческая работа высшего класса. Как глупо сегодня забывать этот опыт!
4. Четвертую задачу, которую решил советский проект (именно в его двуединой сущности), назову совсем кратко. Он спроектировал и построил большие технико-социальные системы жизнеустройства России, которые позволили ей вырваться из исторической ловушки периферийного капитализма начала ХХ века, стать индустриальной и научной державой и в исторически невероятно короткий срок подтянуть тип быта всего населения к уровню развитых стран. Мы не понимали масштабов и сложности этой задачи, потому что жили «внутри нее», – как не думаем о воздухе, которым дышим (пока нас не взяла за горло чья-то мерзкая рука).
На деле все эти большие системы «советского типа» – замечательное творческое достижение нашего народа. В их создании было много блестящих открытий и прозрений, во всех них есть, как в автомате Калашникова, гениальная простота и красота. Замечательные, великолепные создания – советская школа и наука, советское здравоохранение и советская армия, советское промышленное предприятие с его трудовым коллективом и детским садом и советская колхозная деревня, советское теплоснабжение и Единая энергетическая система.
Все это за последние двадцать лет оболгали и исковеркали. Для уничтожения «империи зла» это было необходимо. Но едва ли не самая главная для нас часть этого злодеяния – что молодежь отвратили от знания о том, как все это работает. А ведь иных, «антисоветских» больших систем построить уже не удастся. Место занято! Как мы видим, можно уничтожить советскую науку, но планы создания какой-то иной науки поражают своим ничтожеством, как будто в наказание кто-то с неба щелкнул разрушителей по лбу.
Многое из советского проекта не удалось осуществить в силу исторических обстоятельств. Но было создано жизнеустройство, надежно устранившее источники массовых социальных страданий, с высоким уровнем безопасности и солидарными межэтническими отношениями. Базовые материальные потребности всего населения в целом удовлетворялись в СССР гораздо лучше, чем этого можно было бы достигнуть при том же уровне развития, но в условиях капитализма.
Почему же советский строй потерпел крах? Главные причины я вижу в следующем.
В 70-е годы советское общество стало втягиваться в культурный кризис. К этому времени оно изменилось кардинально – 70 % населения стали жить в городах, и это было новое, уникальное для всего мира поколение. Это были люди, не только не испытавшие сами, но даже не видевшие зрелища массовых социальных бедствий. Возникло первое в истории, неизвестное по своим свойствам сытое общество. Оно утратило коллективную память о голоде (Запад ради демонстрационного эффекта всегда сохраняет социальную нишу крайней бедности, хотя бы небольшую).
Произошло быстрое и резкое ослабление мировоззренческой основы советского строя, главным элементом которой служил общинный крестьянский коммунизм (выражение М. Вебера). Для сохранения легитимности советской системы требовалось строительство новой идеологической базы, в которой советский проект был бы изложен на рациональном языке, без апелляции к памяти о бедствиях. Однако старики этой проблемы не видели, а новое поколение сначала искало ответ на эту проблему в марксизме, где найти его не могло, а потом стало сдвигаться к либерализму, взяв за идеал Запад. Новая властная бригада, сформировавшаяся в условиях мировоззренческого кризиса, скатилась к антисоветизму. Было заявлено, что перестройка является революцией, то есть ставит целью радикальное изменение общественного строя. В течение трех лет оно велось под прикрытием социалистической фразеологии (т. н. «перестройка»).
Кризис мировоззренческой основы подорвал и легитимность (то есть не подвергающийся сомнениям авторитет) советской хозяйственной системы, которая, в принципе, была построена как один большой крестьянский двор.
Советское хозяйство строилось («во многих отношениях», ибо чистых типов не бывает) не по типу рынка, а по типу семьи – не на основе купли-продажи ресурсов, а на основе их сложения. Это позволяло вовлекать в хозяйство «бросовые» и «дремлющие» ресурсы, давало большую экономию на трансакциях и порождало хозяйственную мотивацию иного, нежели на рынке, типа. Сложение ресурсов в «семье», расширенной до масштабов страны, требовало государственного планирования и особого органа управления – Госплана13.
Из устройства хозяйства как семьи в советской системе вытекал и принцип – производить не для прибыли, а для потребления, и жить по средствам. В таком хозяйстве выгодно сращивание производства и быта (как в колхозе или на заводе с его «социальными службами»). Это переплетение, идущее от навыка общинной жизни, настолько прочно вошло в массовое сознание, что казалось естественным. Оно дает очень большую экономию. Отопление бросовым теплом ТЭЦ – один из примеров.
Экономическая теория (политэкономия) принципиально не изучала хозяйства такого типа. То хозяйство, которое реально создавалось в СССР, было насильно втиснуто в непригодные для него понятийные структуры «политической экономии социализма». Советское хозяйство в главной своей сути было объяснено советским обществоведением неверно.
К несчастью, в советский марксизм не удалось включить теории некапиталистических систем хозяйства (например, А.В. Чаянова), и было создано устойчивое мнение, будто частная собственность на средства производства предопределяет тип хозяйства как капитализма. Это глубокое заблуждение, существует обширный класс предприятий (малые предприятия в промышленности и сфере услуг, крестьянский двор на селе), которые при господстве капиталистической системы могут успешно с ней сосуществовать, вовсе не являясь «клеточками капитализма». Они могут успешно функционировать в разных экономических формациях, «мимикрируя» под господствующие уклады14.
Выше говорилось, что в советской системе было завершено строительство или изобретены и созданы впервые оригинальные большие социотехнические системы в производстве, жизнеобеспечении, образовании и здравоохранении, управлении, обороне и др. Задача реформы декларировалась как замена всех этих систем (вплоть до детских садов) на иные, «правильные».
Сегодня, через 20 лет реформ, становится все очевиднее, что иных больших систем, которые заменили бы советские, построить в России уже не удастся. Можно расчленить РАО ЕЭС или даже уничтожить ее, но построить иную, более эффективную энергетику («западного» типа) уже не выйдет. Истощили советскую систему здравоохранения – а новой так и не возникло15.
Причины этого необходимо выявить и понять. Без этого не выработать разумного проекта будущей хозяйственной системы. Например, необходимо дать простое объяснение тому факту, что в колхозной системе было достаточно 11 тракторов на 1 тыс. га пашни (и при этом казалось даже, что у колхозов избыток тракторов), а в Западной Европе средняя норма – 120 тракторов на 1 тыс. га пашни. Разница слишком велика, чтобы свести причину к каким-то деталям.
Необходимо дать внятное объяснение и тому факту, что поддержание нынешнего хозяйства России, которое не обеспечивает даже простого воспроизводства населения и страны, требует таких колоссальных средств. Хозяйство России стало бездонной бочкой.
На создание и поддержание этой рыночной системы истрачены: сбережения граждан в размере 450 млрд долл.; средства, которые расходовались на содержание армии, флота, системы государственной безопасности; значительная часть ресурсов потребления более половины населения России; большая часть средств, которые шли на содержание науки, образования и здравоохранения; амортизационные отчисления на ремонт всей техносферы и инвестиции в основные фонды России (за 1991–2006 гг. это составило около 3,5 трлн долл., если считать, что рост инвестиций был бы заморожен на уровне 1990 года); доходы от продажи за рубеж почти 80 % добытой нефти.
Подробно были проанализированы попытки создать в России новую систему теплоснабжения городов и поселков вместо созданной в СССР системы централизованного отопления. Из этого анализа следуют два вывода относительно теплоснабжения как необходимой системы жизнеобеспечения населения и как институциональной матрицы жизнеустройства России:
1. Система хозяйства и управления, созданная в ходе реформы, не позволяет ни собрать ресурсы, ни организовать производственные усилия, достаточные для того, чтобы построить и пустить в ход новую систему теплоснабжения, альтернативную советской системе и обеспечивающую теплом население страны в тех же масштабах, что и советская.
Создание новой, рыночной институциональной матрицы в сфере теплоснабжения оказалось невозможным.
2. Система хозяйства и управления, созданная в ходе реформы, не позволяет содержать в дееспособном состоянии и стабильно эксплуатировать систему теплоснабжения, унаследованную от советского строя.
Сохранение старой, нерыночной институциональной матрицы в сфере теплоснабжения оказалось невозможным.
Строго говоря, если принять во внимание критическое значение теплоснабжения в нашей стране, уже из этого можно сделать такой общий вывод:
– Система хозяйства, созданная в ходе реформы, несовместима с жизнью населения и страны.
Действительно, государство и собственники средств производства привели почти в полную негодность унаследованную от СССР систему теплоснабжения и отказались ее восстанавливать – и в то же время они не могут построить новую систему, по западным образцам. Следовательно, реформа, сломав прежнее жизнеустройство, привела страну в такое состояние, при котором жизнь населения в его нынешних размерах невозможна.
На основании достаточно широкого изучения того, что произошло за последние 17 лет с другими большими техническими системами страны, можно утверждать, что попытка реформирования всех больших технических систем привела к результатам, похожим на те, которые имели место в теплоснабжении. Судьба теплоснабжения – типичный пример, и причины того, что с ним произошло, носят фундаментальный характер.
В ЖКХ в целом, в главных производственных системах и на транспорте идут быстрое старение и деградация основных фондов. Происходит их выбытие или снижение технического уровня. Изношены до критического состояния оборудование промышленности, подвижной состав транспорта, флот, парк строительных и сельскохозяйственных машин. Даже в прибыльных сырьевых отраслях свернута геологоразведка, добыча ведется хищнически, так что работа этих отраслей продлится только до исчерпания разведанных в советское время месторождений.
Все это в совокупности представляет собой массивный неумолимый процесс, на фоне которого отдельные достижения не формируют противоположной тенденции. Вопреки расчетам реформаторов, отечественные и иностранные инвестиции в основные производственные фонды остаются несоизмеримыми с масштабами потребностей, вследствие чего о перестройке прежних институциональных матриц и создании принципиально новых больших технических систем не идет и речи16.
Следовательно, эта система хозяйства принципиально нежизнеспособна. Она не может поддерживать, с разумными изменениями, старого жизнеустройства – и не может создать никакого нового жизнеустройства. Она может существовать только за счет истощения накопленных ранее ресурсов – земли и месторождений, заводов и вооружения, здоровья, квалификации и жизни самих граждан. Когда большие технические системы, на которых держится страна, придут в полный упадок, для большинства населения это превратится в социальную катастрофу – архаизация жизни приобретет лавинообразный характер. Однако и анклавы современного производства и быта не смогут устоять против наступления «цивилизации трущоб», поскольку даже эти анклавы не успеют построить альтернативных систем жизнеобеспечения, автономных от остальной части страны.
Если отвлечься от маскирующих реальность деталей, государственная власть РФ стоит перед вполне определенной дилеммой: или надо сознательно принять доктрину разделения страны на спасаемую и обреченную части (модернизация «анклавов Запада» и архаизация внутреннего «третьего мира»), или предпринять программу восстановления и модернизации системы жизнеустройства, в которой возможно развитие страны как целого.
Совмещение обоих проектов требует слишком больших затрат и ставит под угрозу развитие анклавов современности. В нынешнем неопределенном состоянии архаизация происходит даже в этих анклавах, что видно на примере Москвы.
На интуитивном уровне мы можем предположить, что вариант «разделения России» не увенчается успехом в любом случае. Поэтому просто рассмотрим возможность реализации второй альтернативы.
Важнейшим условием для такой реализации является тот факт, что поражение советского строя вовсе не привело к демонтажу несущих конструкций его хозяйственной системы. Прочность их оказалась намного выше теоретически предсказанной, к тому же демонтаж их вызывает пассивное «молекулярное» сопротивление. Можно с уверенностью сказать, что некоторые важные системы советского строя переживут период кризиса и останутся в основе нового хозяйственного порядка. Сознательный переход к их восстановлению, модернизации и развитию сразу и резко изменил бы к лучшему общую экономическую и морально-психологическую обстановку в стране.
Для такого перехода требуется именно сознательное решение, а не временное отступление от принципов реформы «под давлением обстоятельств». Жизнеустройство России и сейчас продолжает опираться на унаследованные от прошлого системы. Однако в нынешних хозяйственных условиях эти старые системы невозможно долго сохранить, и они деградируют, вырабатывая остаток ресурса. Уже сейчас все они повреждены, деформированы или почти разрушены, поскольку рассматриваются политической системой как безмолвные «враги реформы». Это и создало в российском жизнеустройстве порочный круг и даже систему порочных кругов – такого масштаба, что ее можно считать исторической ловушкой.
Реинтеграция советских систем-матриц в новую хозяйственную систему – задача крупномасштабная и, возможно, не имеющая прецедента в истории. Никакая из известных революций не ставила целью столь глубокое искоренение всех больших хозяйственных систем, сформировавшихся в предыдущие периоды. После краткосрочного периода «бури и натиска» новый режим всегда стремился интегрировать прежние структуры в свой порядок, стараясь не допустить разрыва непрерывности. В нынешней РФ даже через 17 лет после ликвидации советского строя редкая телевизионная передача обходится без ритуального очернения какой-то из сторон советской жизни.
В докладе американских экспертов, работавших в РФ, говорится: «Ни одна из революций не может похвастаться бережным и уважительным отношением к собственному прошлому, но самоотрицание, господствующее сейчас в России, не имеет исторических прецедентов. Равнодушно взирать на банкротство первоклассных предприятий и на упадок всемирно известных лабораторий – значит смириться с ужасным несчастьем» [1].
В обществе возник и углубился раскол в отношении к советским хозяйственным структурам. Причина раскола не сводится к экономическим интересам, Россия переживает цивилизационный конфликт. Для влиятельной части нынешнего общества советские структуры, корнями уходящие в общинное крестьянское мировоззрение, представляются отвратительными. Напротив, для другой части общества (большинства) эти структуры кажутся «естественными» и близкими.
Самым крупным международным исследованием установок и мнений граждан бывших стран СССР и Восточной Европы является программа «Барометры новых демократий». В России с 1993 г. работала в рамках совместного исследовательского проекта «Новый российский барометр» большая группа зарубежных социологов. В докладе руководителей этого проекта Р. Роуза и Кр. Харпфера в 1996 г. сказано: «В бывших советских республиках практически все опрошенные положительно оценивают прошлое и никто не дает положительных оценок нынешней экономической системе» [2].
Надо внимательно изучить отчеты о большом периодическом исследовании ВЦИОМ «Человек советский». В заключительном докладе об этом исследовании в апреле 2004 г. Ю.А. Левада сказал: «Работа, которую мы начали делать 15 лет назад, – проект под названием “Человек советский» – последовательность эмпирических опросных исследований, повторяя примерно один и тот же набор вопросов раз в пять лет. Мы это сделали в 1989-м, 94-м, 99-м и в прошлом, 2003 году…
Было у нас предположение, что жизнь ломается круто. Что мы, как страна, как общество, вступаем в совершенно новую реальность, и человек у нас становится иным. … Оказалось, что это наивно… Скорее, как только человека освободили, он бросился назад, даже не к вчерашнему, а к позавчерашнему дню. Он стал традиционным, он стал представлять собой человека допетровского, а не просто досоветского…
И с этого времени мы начали думать, что, собственно, человек, которого мы условно обозвали “советским”, никуда от нас не делся… И люди нам, кстати, отвечали и сейчас отвечают, что они то ли постоянно, то ли иногда чувствуют себя людьми советскими. И рамки мышления, желаний, интересов почти не выходят за те рамки, которые были даже не в конце, а где-нибудь в середине последней советской фазы. У нас сейчас половина людей говорит, что лучше было бы ничего не трогать, не приходил бы никакой злодей Горбачев, и жили бы, и жили»17.
Возможное постсоветское жизнеустройство в России складывается не как отрицание исчерпавшего свой потенциал капитализма, а как спасение от вторжения аномального порядка, разрушающего национальную культуру и страну в целом. Самая приоритетная задача хозяйственной системы – обеспечить выживание страны и народа. Все, что сверх этого, – приятное добавление.
Опыт 90-х годов показал, что «перепрыгнуть в капитализм» из нынешнего состояния невозможно. Препятствия носят не идеологический, а фундаментальный характер. Шанс перехода к качественно более либеральному социальному строю с сокращением государственного патернализма был создан именно зрелым советским строем в середине 80-х годов. Но он был утрачен реформаторами, принявшими для России разрушительную неолиберальную доктрину.
Действия реформаторов 90-х годов сильно испортили дело. Они оказались гораздо более антибуржуазными, чем советский порядок. Общество пережило период демонстративного разрушения огромных материальных и культурных ценностей, произошла всеобщая атрофия «чувства хозяина». Это выразилось хотя бы в аномальном исключении из расчетов функции ремонта. Теперь подавляющее большинство населения России, независимо от идеологических установок, не принимает культурных принципов рыночного общества18. Множество исследований не оставляет в этом никаких сомнений.
Но и курс «Назад – к плану» нереален без катастрофы, и препятствия для его осуществления также носят фундаментальный характер. При реальном состоянии общественного сознания, хозяйства и государства не следует форсировать выбор жизнеустройства, а надо вести диалог и поддерживать все уклады, помогающие преодолеть кризис и восстановить жизнеобеспечение. Восстанавливая желаемый тип жизни на пепелище, мы обязаны учесть уроки прошлого и понять, почему, обеспечив доступ всех к основным социальным благам и высокую социальную надежность, советский тип жизни оставлял неудовлетворенными все большую часть граждан.
Возникшее в СССР единообразие и непритязательность жизни были порождением условий, в которых рождался советский проект. Сегодня мы свободны от этих ограничений. Надо отойти от пропасти – а потом на спокойную голову решать, какого строя мы хотим и какие компромиссы возможны.
Таким образом, задача на ближайшую перспективу – построить «буферную» систему, которая даст людям время перебрать в уме все возможные варианты жизнеустройства, провести низовой «плебисцит» и склониться к тому или иному варианту. После этого и может быть заключен общественный договор о выборе большого проекта.
Диапазон выбора приемлемого жизнеустройства в России, с одной стороны, сильно сократился за 90-е годы из-за изъятия огромных ресурсов из народного хозяйства и деградации многих других фундаментальных условий жизни страны. С другой стороны, если полученные за годы реформы уроки пойдут впрок, то мы выйдем из кризиса как обновленное общество, освободившееся от множества идолов и догм. Такое общество будет внутренне стабилизировано жесткими, испытанными на собственной шкуре дилеммами, благодаря чему оно может резко расширить диапазон свобод и при этом удешевить усилия, направляемые на поддержание достаточного уровня лояльности целому со стороны «диссидентских» субкультур. Полученные в ходе кризиса уроки дали ценный и даже необходимый опыт и навыки для дальнейшего развития. Травма рыночной реформы 90-х годов была излишне жестокой, но ее оздоровляющего потенциала ни в коем случае нельзя разбазарить.
В каком направлении сдвинется от советских матриц хозяйства новое жизнеустройство? Оно будет строиться уже людьми сложного городского общества на существенно иной, нежели в 30-е годы, мировоззренческой основе. Прежде всего это проявится в понимании той роли, которую играет в жизни такого общества разнообразие. Дилемма «план – рынок» является ложной, в сложном и большом народном хозяйстве ни один тип предприятия и ни один тип контроля и управления не обеспечивают равновесия между устойчивостью и изменчивостью, способностью к адаптации. Важность устойчивости после 90-х годов все поняли, испытав на своей шкуре. Недостаточная изменчивость, низкий темп развития в сложных системах ведут к деградации – застоя они не переносят.
В этом же направлении должна сдвинуться система распределения. Спектр морально оправданных и экономически обеспеченных потребностей будет не просто расширен, он станет регулироваться гораздо более гибкими нормами. Принципиального конфликта это после опыта 90-х годов не создает, а возникающая напряженность при столкновении культурных норм разных социальных групп вполне может быть снята в рамках российского общества без его разрушения. Жесткость заданного в СССР образа жизни была унаследована от длительного существования в мобилизационных условиях (общинная деревня, а затем «казарменный социализм») и не вытекает из типа культуры. Реформа была травмирующим и разрушительным выходом из мобилизационного состояния, но она хотя бы сняла эту проблему через кризис. Видимо, мы уже переболели детской болезнью наглого вызывающего потребительства «новых русских».
Программе модернизации и новой индустриализации России должен предшествовать этап «нового НЭПа». На этом этапе полуразрушенное государство не может и не должно брать на себя организацию большой части производства. Можно и необходимо срочно оживить бесплатные и дремлющие ресурсы. Необходимо специально создавать условия, при которых возникнут «молекулярная» поддержка и низовая массовая хозяйственная инициатива. Без этого шансов на успех преобразований практически нет. «Новый НЭП» должен быть не отступлением и не временной мерой, малые предприятия – жизненно важная часть современного хозяйства, придающая ему динамичность. Для нового витка индустриализации России эта программа необходима абсолютно.
Это – вариант консервативного проекта восстановления хозяйства, без революционного отказа от тех институтов и форм, которые сложились после 1991 года и показали свою жизнеспособность. Мы исходим из предположения, что в России возможен синтез части новых и «обновленных старых» хозяйственных структур, их взаимодействие на началах симбиоза, а не паразитизма. Таким образом, отвергается выдвинутая в начале 90-х годов идея слома старых структур и строительства новых на расчищенной от развалин площадке. Взамен выдвигается принцип надстраивания новых структур на сохранившийся костяк народного хозяйства.
Разумеется, если эта идея будет принята для дальнейшей разработки, то потребуется решить целый ряд конкретных задач по определению методов синтеза и «надстраивания» существенно различных структур. Сейчас изложение возможных подходов и методов было бы преждевременным, но методологические принципы решения таких задач разработаны в достаточной степени, чтобы к ним приступать. Однако нужны и срочные усилия обществоведения: реализация программы «оживления» и модернизации созданных и испытанных в советское время хозяйственных систем требует составления достаточно подробных социокультурных карт российского общества.
1. Эмсден А., Интрилигейтор М., Макинтайр Р., Тейлор Л. Стратегия эффективного перехода и шоковые методы реформирования российской экономики // Шансы российской экономики. Анализ фундаментальных оснований реформирования и развития. Вып. 1. М.: Ассоциация «Гуманитарное знание», 1996. С. 65–85.
2. Роуз Р., Харпфер Кр. Сравнительный анализ массового восприятия процессов перехода стран Восточной Европы и бывшего СССР к демократическому обществу // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М.: ВЦИОМ, 1996. № 4.
2009