Исана так и не успел сказать: подумайте о Дзине, у него очень тонкий слух. В дверях показалось багровое от возбуждения и растерянности лицо Красномордого.

– Четверо из наших «образованных» – предатели, – сказал он с несвойственной ему грубостью и еще сильнее заливаясь краской. – Услышав выстрелы, они затряслись от страха и хотят уйти. Их сейчас Доктор уговаривает, но…

Красномордый вошел в комнату и тяжело дыша уселся рядом с Тамакити, а тот с автоматом на коленях продолжал молча смотреть через бойницу. Возможно, он хотел показать, что вопрос относится к компетенции Такаки. Такаки поднял с пола две пустые гильзы, зажал между большим и указательным пальцами и стал молча их разглядывать. Раздался звук, точно крохотный краб пускает крохотные пузыри. Звук шел из наушников, которые снял с головы Радист. Чувствуя, что тело его холодеет, будто от потери крови, и к горлу подступает тошнота, Исана обратился к душам деревьев и душам китов. Так начинается суд Линча. Повторение того, что случилось с Коротким. Но повторение одного и того же означает загнивание. Так они идут к своей гибели…

– Они не столько предатели, сколько отколовшиеся, – задумчиво сказал Такаки. – Так сказать, списались с корабля на берег…

Такаки снова умолк, и раздался решительный голос Тамакити:

– Ты говоришь, Доктор их удерживает. Но ведь он их не столько удерживает, сколько уговаривает, а они вооружены?

– Оружейный склад рядом с их койками, вот в чем дело, – ответил Красномордый.

– Тогда лучше всего выпустить их. А я прошью их очередью из своего автомата.

– Я гляжу, ты помешался на убийствах, – оборвал его Такаки. – Зачем их убивать? Списались с корабля, и все. Мы решили забаррикадироваться не потому, что нас объединяет идеология. И не нужно никаких ярлыков: они не правы, мы правы. И за это убивать? Верно я говорю? Разница между теми, кто останется и кто уйдет, только в том, что у одних есть мечта о корабле, а у других нет.

– Почему же мы убили Короткого? – набросился на него Тамакити.

– Короткий сам виноват в суде Линча. Он из-за своего видения жаждал быть убитым и делал все, чтобы у нас не было другого выхода. В конце концов я пошел на это. И когда это свершилось, я увидел свою мечту гораздо яснее. Но для чего же сейчас убивать тех, кто расстался с мечтой о Союзе свободных мореплавателей и списался с корабля? Я никогда не хотел и в будущем не собираюсь убивать людей просто так.

– Значит, ты не хочешь стрелять и в полицейских?

– Если бы можно было обойтись без стрельбы… Но они пришли, чтобы уничтожить мечту Союза свободных мореплавателей, и мы, верные своей мечте, вынуждены сопротивляться.

– Делай как знаешь, – сказал Тамакити.

– Конечно, мы их отпустим без оружия. Но они хотят уйти прямо сейчас, как же быть? – спросил Красномордый.

– Ты говоришь, хотят уйти, – сказал Такаки. – Но вряд ли им удастся уйти от моторизованной полиции. Чтобы по ним не открыли в темноте беспорядочную пальбу, нужно выпустить их, когда рассветет.

– Я согласен с Такаки, – сказал Красномордый.

– Я тоже – после истории с Коротышкой, – смущенно сказал Тамакити.

– Нужно их убедить, – сказал Исана, – что и мы с Дзином хотели уйти из убежища, но нас оставили в качестве заложников.

– Думаете эти, которые уходят, поверят, что вы с Дзином тоже хотите бежать? – сказал Красномордый. – Они ведь прекрасно знают, что вы принадлежите к Союзу свободных мореплавателей…

– Но ведь и они до выстрелов Тамакити не сомневались, что принадлежат к Союзу свободных мореплавателей, – сказал Такаки. – Именно они-то и убеждены, что другие тоже захотели бежать.

– Дзин в самом деле не переносит выстрелов, – сказал Исана, улучив момент. – У него слишком тонкий слух.

– Это правда? – спросил Такаки участливо. – Выстрелы доставляют Дзину страдания? Может, и в самом деле… что-нибудь придумать, увести его отсюда…

– Если Дзина с Инаго посадить в бункер и закрыть крышку люка, он ничего не услышит.

– Ладно, так и сделаем, – сказал Такаки.

– Пришло время поработать и специалисту по словам Союза свободных мореплавателей, – сказал Исана с признательностью Такаки за участие. – Напишу письмо жене от имени заложников, запертых в убежище. Если оно попадет в руки полиции, она не сможет игнорировать версию, что мы с Дзином заложники.

– Беглецы могли бы вынести отсюда письмо, – сказал Тамакити. – Боюсь, правда, что все это пустое.

– Напишите в письме, на каких условиях мы готовы выдать заложников. Условия наши такие: беспрепятственно выпустить нас отсюда и приготовить корабль и машину, на которой мы доедем до порта.

– Пока корабль не выйдет в открытое море, заложники будут находиться на борту. Корабль не атаковать. Это тоже стоит написать.

– Может быть, написать, какой нам нужен корабль? – спросил Исана. – Когда разговаривал с женой, я не знал, что нам конкретно нужно.

– Да никакого корабля они нам не дадут, – сказал Красномордый. – Полиция не разрешит.

– Подумать о корабле все-таки не мешает, – отрезал Такаки. – Красномордый, это ведь по твоей части – его размеры, технические данные.

В четыре часа утра четыре подростка, положив руки на затылок, как показывают в телевизионных фильмах, опустив от стыда головы, вышли из убежища. Исана, как заложник, которого бдительно стерегут, остался рядом с Радистом и через бойницу смотрел им вслед. По мере того как цепочка подростков удалялась, в их фигурах все сильнее ощущался давивший на них груз стыда и отчаяния. Вопреки словам Такаки беглецы тоже мечтали о корабле, и эта мечта еще недавно была ослепительно явственной. Если они сейчас же не вернутся к тому, что покинули (хотя это и невозможно), то им до конца дней не избавиться от чувства стыда и отчаяния, – трагически прошептал Исана душам деревьев и душам китов. Но потупившиеся подростки упрямо шли вперед по густой траве, покрытой утренней росой. Их ждал впереди моторизованный отряд, использующий полицейские машины в качестве прикрытия.

– В четырехчасовых известиях запрет на передачи о нас снят. Треплют все подряд, и что было, и чего не было. Нас называют партизанским отрядом убийц, – сказал Радист бесстрастно, будто сообщал время.

Из бойниц прямо напротив убежища были видны две полицейские машины. Тамакити разбил стекло еще в одной бойнице: щитов на колесиках, за которыми укрывались готовые к атаке полицейские моторизованного отряда, становилось все больше.

– Можешь разбить хоть все стекла в бойницах, – предложил Исана.

– В этом нет необходимости. Достаточно показать им, что мы не остановимся перед тем, чтобы атаковать отсюда полицейские машины. Убивать всех полицейских подряд я не собираюсь. Конечно, если командир высунет из машины голову, я ее снесу, чтобы продемонстрировать решимость Союза свободных мореплавателей.

Такаки чертил план расположения моторизованного отряда, окружившего убежище. Сейчас он мог точно указать, лишь где находятся две полицейские машины и цепь полицейских со щитами; однако легко было предположить, что на холме за убежищем стоит еще одна машина, которую из бойниц не видно, и он обозначил ее на плане пунктирной линией. Рассматривая свой план, Такаки пытался путем несложных рассуждений установить, откуда ждать нападения. Боеприпасов было очень мало, поэтому решили, что стрелять имеет право один Тамакити, да и то лишь с целью предупреждения. Убежище весьма выгодно расположено для обороны, поскольку противнику придется наступать с заболоченной низины. Оставалась, правда, проблема – нападение с тыла. Когда Свободные мореплаватели глубокой ночью делали вылазку, они по украденной на складе лесоматериалов бамбуковой лестнице легко забрались на крышу убежища. Если полицейские поставят за убежищем пожарную машину с лестницей, осажденные окажутся в критическом положении.

– У нас достаточно времени, чтобы подготовиться, – сказал Такаки. – Полиция пойдет на штурм еще очень не скоро. Возможно, уловка с заложниками провалится, но все равно полицейские будут проявлять осторожность – ведь в убежище ребенок. Даже если полиция не предаст гласности письмо и не сообщит о нем вашей жене, она так или иначе приедет. Пресса будет все время сообщать об осаде убежища. Вряд ли ваша жена не обратит внимания на то, что здесь происходит.

Радист вынул из гнезда штеккер наушников и в рубке зазвучало радио. Инаго и Красномордый внизу тоже слушали маленький транзистор, хотя он ловил только одну станцию. Но слушать все станции подряд смысла не было, поскольку они передавали одно-единственное сообщение, подготовленное полицейским управлением. И все же, улавливая малейшие различия в тоне передач разных станций, собирая по крупицам моменты, на которые они делают особый упор, можно было составить мозаичную картину кривого зеркала общественного мнения.

О Союзе свободных мореплавателей теперь знали все. Видимо, ребята, схваченные в Идзу, как следует поработали языками. Союз свободных мореплавателей – организация бешеных, обладающая огромной маневренностью и широким полем деятельности. Его члены – бешеные мотоциклисты: угнать машину им ничего не стоит. К тому же в их распоряжении автоматы, охотничьи ружья, гранаты, патроны, динамит, украденные у сил самообороны, у американских войск в Японии и в частных домах. Эта необычайно опасная группа под руководством солдата сил самообороны провела военные учения в горах Идзу. Фотографии учений опубликованы в еженедельнике. Фоторепортер, сделавший снимки, был варварски убит. На трупе, обнаруженном недалеко от их тайника, – нанесенные камнями раны, имеются повреждения внутренних органов. Из тела извлечена пуля калибра 7,62, выпущенная из автомата, находящегося на вооружении сил самообороны. Можно считать установленным, что солдат сил самообороны, покончивший с собой после ружейной перестрелки и взрыва гранаты, и был инструктором на военных учениях. Идейные позиции группы пока не ясны. О них не известно, не известно, ничего не известно…

Согласно показаниям арестованных, Свободные мореплаватели ждали разрушительного землетрясения в районе Канто и рассчитывали, узнав о нем, высадиться в Токийском заливе с корабля, служащего им тайным укрытием, и напасть на жертвы землетрясения. Во имя чего, во имя чего, во имя чего? И теперь эти незрелые социально, но прошедшие военное обучение люди, укрылись, вооруженные автоматами, в железобетонном здании. Подросток, найденный вчера утром мертвым в аркаде клиники Токийского университета, который напал на рабочих, разрушавших строения киностудии, и был ими избит, принадлежал к этой же группе. Труп подростка подбросили его товарищи. Видимо, они давно уже вознамерились забаррикадироваться в этом здании. Что будет, если в Токио действительно произойдет разрушительное землетрясение? Необходимы серьезные полицейские меры, чтобы отбить нападение этой антисоциальной бандитской группы. Расправимся с ней, уничтожим ее! Перебьем, сожжем, выкорчуем! Такие призывы распалившихся комментаторов неслись из радиоприемника.

– Я вижу, рассчитывать на смягчающие вину обстоятельства не приходится, – грустно сказал Такаки, протягивая Радисту штеккер от наушников, чтобы радио снова умолкло. – А теперь еще прибавят, что мы под угрозой оружия захватили заложников – умственно отсталого ребенка и его отца.

– Во время землетрясения мы собирались уничтожить машины сильных мира, создающих пробки на дорогах, забитых беженцами, и таким образом уравнять шансы людей, спасающихся бегством, – сказал Тамакити. – И значит, были бы своеобразным спасательным отрядом. Сволочи, все с ног на голову перевернули! Может быть, ребята, которые ездили в Идзу, сделали ложное признание?

– Но нам и в голову не приходило помогать слабым, которые будут спасаться бегством, – уныло сказал Такаки. – Чтобы быстрее добраться до своего корабля, мы собирались крушить машины, которые могли нас опередить… Разве не такой у нас был план? А что бы ты сказал, если бы полицейские стали тебя бить и допытываться? Вот они и сказали, что собирались в панике землетрясения крушить машины и таким способом мстить обществу.

– Я вижу, у нас теперь два специалиста по словам, – ехидно заметил Тамакити.

– Но зато специалист по стрельбе – один, – сказал Такаки. – Ты совсем не спал, пойди поешь и поспи хоть немного.

– Без меня не стреляйте. Сдержать полицию можно, только доказав, что мы стреляем метко.

– Если нужно будет кого-нибудь застрелить, позовем, – пообещал Такаки, и Тамакити спустился вниз. – …Странный парень, – добавил он. – Даже аппетит у него пропадает, стоит ему вообразить, что стреляет не он, а кто-то другой.

Теперь в карауле стоял один Исана, он напряженно смотрел в бойницу. На безоблачном небе ярко сияло солнце, посылая на землю дрожащие паутинки серебряных лучей. Половина седьмого. Невооруженным глазом были видны лишь полицейские машины и щиты. Ни живой души. Тамакити категорически запретил пользоваться биноклем, опасаясь, что поблескивающие линзы будут служить хорошей мишенью. Однако ясно, что за щитами – полицейские в касках и пуленепробиваемых жилетах, в полицейских машинах – снайперы такого класса, что им впору выступать на Олимпийских играх. Людей, однако, по-прежнему не было видно, и это придавало пейзажу какую-то сюрреалистическую странность, напоминавшую виденный в детстве кошмарный сон. Хотя был день и ярко светило солнце, все вокруг выглядело мрачно и таинственно. Даже деревья…

Внезапно у Исана возникло ощущение, что окружающий мир окутан непроницаемой пеленой тайны, сквозь которую не просочится и капля воды. Будто перед его глазами плотно законопачено все, каждая щелочка. Ощущение пугало своей конкретностью. Все тело Исана покрылось потом.

– Что-нибудь случилось? – спросил внимательно наблюдавший за ним Такаки.

– Ничего определенного, – сказал бездарный караульный. – Я сразу понял, что там прячутся люди. И вдруг ощутил это физически.

Такаки с его практическим складом ума взял бинокль и, отойдя от бойницы на полметра, поднес его к глазам.

– Прячутся, точно. Как насекомые, копошатся. Кишмя кишат. Замаскировались, чтобы мы не обнаружили их и не стреляли, чуть только голову высовывают и наблюдают одним глазом… Что они хотят увидеть? Ну точно циклопы. Может, после того как мы порвали с миром, на земле случилась ужасная катастрофа, и все, кроме нас, превратились в одноглазых циклонов?

Взяв у Такаки бинокль, Исана взглянул на залитый солнцем мир, расстилающийся за степами убежища. То, что он раньше видел невооруженным глазом, вроде бы не изменилось: и покрытая густой летней травой заболоченная низина, и полицейские машины, и два ряда щитов по сторонам. Но развалины снесенной киностудии превратились в баррикады из металлических балок, бревен, кусков железа, бетона. Среди этих баррикад выделялась одна, куда бульдозер сгреб куски железобетона и камни, – она сверкала на солнце, как ледяной дом эскимосов. Укрытые баррикадами, повсюду виднелись одноглазые. У некоторых этот единственный глаз был снабжен фотообъективом. Когда исчезал один одноглазый, тут же появлялся другой. Как много одноглазых укрылось там, что заставляет их то наблюдать, то прятаться? Происходящее напоминало движение красных кровяных шариков под микроскопом. На переднем плане беспрерывно перемещались серовато-синие фигуры. Это были полицейские, прикрытые с головы до колен щитами. В сторону убежища они не смотрели.

Положив бинокль, Исана заметил автомат, оставленный Тамакити. Возникло непреодолимое желание взять его и выстрелить в эти мечущиеся красные кровяные тельца с одним глазом…

Однако ответственный за оружие Союза свободных мореплавателей, точно предвидя, что такое желание может появиться, предусмотрительно вернулся. Он без лишних слов погасил вспышку агрессивности человека, никогда в жизни не державшего в руках оружия, подняв автомат за мгновение до того, как его коснулись пальцы Исана. Другой рукой он взял бинокль и, встав на колени и подавшись вперед, поднес его к глазам. Неожиданно он опустил бинокль и приложил к плечу автомат, стараясь, чтобы ствол его не выглядывал из бойницы.

– Полицейская машина повернула в нашу сторону. Выстрелю в водителя. Дзин с Инаго в погребе, не услышат.

Тамакити приник щекой к красному прикладу, и лицо его стало грустным, спокойным и так похожим на лицо Боя, точно они были родными братьями. Он вздохнул, сосредоточился, будто стараясь что-то вспомнить. Раздался выстрел. Тамакити быстро опустил автомат и, прижавшись к бетонной стене, выглянул в другую бойницу. Перед выстрелом Исана зажал уши, но в них все равно звенело. Он наблюдал за энергичными, решительными действиями Тамакити, они казались ему судорожными. На плече и шее в том месте, куда он прижимал приклад, темнели красные пятна.

– Убил или нет – не знаю, но попал – точно. Пуля разбила стекло. Полицейские, прикрывшись щитами, пытаются вытащить водителя из машины, он лежит на сиденье. Я целился ему в шею, между каской и пуленепробиваемым жилетом.

Тамакити протянул бинокль Такаки. Исана видел, как тяжело дышит раскрасневшийся Тамакити, красное пятно на шее уже не выделялось. Исана отказался взять протянутый ему бинокль. Тамакити лишь глянул на Исана, но промолчал. Послышался шум вертолета, кружившего над зданием.

– Сбить его, вот была бы потеха, – сказал Тамакити. – Но залезешь на крышу – самого пристрелят.

– Хватит с тебя, – сказал Такаки. – Сбивать вертолет ни к чему. Теперь они долго не начнут наступления. Если не хочешь спать, пойдем съедим чего-нибудь.

Какие железные желудки у Такаки и Тамакити, подумал Исана. Но он и сам почувствовал приступ голода. Наверно, они все уже привыкли к своей маленькой войне.

В утренние часы осаждающие ничего не предприняли. В бинокль было видно, что за баррикадами прибавилось репортеров. Зевак, похоже, разогнали. Над убежищем кружило уже несколько вертолетов. Передвигающиеся люди, бегущие животные ни разу не попались на глаза Исана. Его уставшие от яркого солнца глаза видели лишь безлюдную пустыню, которую обволакивали густые тени. Но все было в беспрерывном движении. Ветер колыхал траву и деревья. Колышущиеся тени создавали впечатление, что неподвижные камни тоже перемещаются. Вишня перед входом в убежище мчится, как слониха. Искореженная вишня, покрытая густой до черноты листвой, яростно бросается на обжигающее ее солнце. Я надеюсь, что, когда полицейские ворвутся сюда, они не повредят твоего ствола, не повредят твоих веток и листьев, – сказал Исана душе вишни. Но, возможно, дерево сердилось не только на тех, кто окружил убежище…

– Ой, – непроизвольно, по-детски вскрикнул Тамакити.

Все пространство, обозреваемое из бойницы, напоминало прозрачно-голубое стеклянное волокно. Пучки волокон были усыпаны серебристыми шариками. Вода. Струи огромного водопада низвергались с холма за убежищем. Вода лилась непрерывным потоком, извиваясь крохотными серебристыми рыбками.

– Сволочи, – сказал Тамакити, вздохнув с видимым восхищением. – Притащили пожарную машину. И теперь испытывают ее.

Прильнув к бетонной стене, Тамакити прижал лоб к углу бойницы и посмотрел вниз. Исана тоже смотрел вниз. На поросшем густой травой склоне виднелась тропинка, протоптанная (как давно это было!) Исана и Дзином. В ямках, выбитых на голой земле, отражая солнце, стояла вода. Края прозрачно-голубых лужиц сверкали осколками гранита. Эти лужицы приковали к себе глаза и сердце Исана. Они только что возникли и вскоре исчезнут, и все же, как прочно и незыблемо все сущее на Земле, кроме человека, – прошептал Исана, обращаясь к душам деревьев и душам китов. – Сейчас рядом со мной люди, а я смотрю на лужицы с тем же волнением, как и прежде, когда размышлял здесь в одиночестве.

– Уж не вскрылись ли здесь россыпи серебряной руды, – заговорил Тамакити, моргая глазами от ослепительного сияния. – В детстве я как-то видел справочник геолога, – он не сказал «читал», – и мне тоже захотелось открыть залежи руды. Я знал, что не обнаружу на улице никаких залежей, и все же не мог спокойно смотреть ни на что блестевшее. В горах мною овладевало такое волнение, что даже в ушах звенело. Сколько лет прошло, и вдруг сейчас неожиданно вспомнилось, вернулось ко мне обратно. Я понимаю, что это обыкновенные лужи, а мне видятся россыпи серебра. Но даже если задуматься, если убедить себя, что передо мной не россыпи серебра, а обыкновенные лужи, я не буду расстроен, потому что вижу настоящие россыпи серебра.

– Россыпи серебра?

– Правда, я не могу подойти к этим россыпям серебра и посмотреть, не обыкновенные ли это лужи. Если я это сделаю, меня сразу же убьют…

– Тамакити, нужно как-то обезопасить тыл нашего убежища, – сказал Такаки, поднявшись в рубку с американской винтовкой на плече. – Что сообщают в последних известиях?

Однако Радист, свернувшись калачиком у своей рации, мирно спал.

– Судя по тому, что Радист оставил свою рацию, ничего нового не произошло. Итак, что ты думаешь, Тамакити?

– Есть только один способ. Не знаю, удастся ли…

– Попробуем, – не задумываясь, сказал Такаки.

– Потребуются две гранаты. Помните, Исана, вы нам рассказывали о силе взрыва атомной бомбы? Интересно, относится это к такой маленькой бомбе, как граната?

– Если одновременно взорвать две гранаты, то сила взрыва увеличится.

– Хорошо, – сказал Тамакити. – Попробую забросить на холм за убежищем две гранаты сразу. Я хочу, чтобы засевшие там полицейские были хорошо видны отсюда.

– А вдруг склон обрушится? Тогда и здание наше рухнет, – сказал Такаки.

– Здание прочное. Небольшой оползень ему не страшен, – сказал Тамакити. – Только Дзин меня беспокоит.

– Присмотрите за Дзином, Исана, – сказал Такаки. – Выберется отсюда, чтобы взорвать гранаты, один Тамакити, а мы с Радистом разбаррикадируем и снова забаррикадируем дверь. Вдвоем мы, наверно, справимся?

– Да, это и одному под силу, – заверил Радист, проснувшись и снова надевая наушники.

Тамакити дал волю охватившему его возбуждению и, воплотив его в действие, стремительно сбежал по винтовой лестнице.

– Как бы не убили Тамакити, – сказал Исана. – Если даже полиция и поверила в версию с заложниками, вряд ли человека, вылезшего на крышу с гранатами, примут за заложника.

– Тамакити человек осторожный. Он был бешеным мотоциклистом, но ни разу не был ранен серьезно, – ответил Такаки.

Комната, куда спустился Исана, была наполнена журчащими голосами птиц. В бункере – Тамакити оставил люк открытым – Дзин слушал магнитофон. Утопая в птичьих голосах, Красномордый что-то писал. Исана заглянул через его плечо, и тот поднял залившееся краской лицо – у него был растерянный вид застигнутого врасплох школьника. На листе бумаги Красномордый нарисовал двухмачтовое судно в вертикальном разрезе и в плане и снабдил рисунок подробными пояснениями. Сжав зубы, он старался скрыть свое смущение.

– Я описываю, какого размера и какой конструкции корабль нам требуется, – объяснил он.

– Молодец, нам это скоро понадобится, – сказал Исана.

Из люка высунулась голова Тамакити. Когда он вылез, в руках его оказались два полиэтиленовых мешочка с чем-то тяжелым и твердым. Он держал их с преувеличенной осторожностью, будто это были не гранаты, а бутылки с горючей смесью.

– Через десять минут атакую. Влезайте в бункер и закройте крышку люка, – сказал он.

– Смотри не ошибись, а то еще бросишь их из рубки вниз, – съехидничал Красномордый, но Тамакити даже не удостоил его взглядом.

Исана и Красномордый, как спасающиеся от бомбежки мирные жители, спустились в бункер, и Исана плотно прикрыл крышку люка. Дзин тихо узнавал голоса птиц. Раньше в птичьих голосах для него был заключен весь мир. Теперь же, называя имена птиц, Дзин знакомил с каждой из них Инаго, которая задумчиво смотрела на него.

– Это пестрый дрозд, это козодой, – казалось, Дзин подбадривает Инаго, точно заблудившуюся в темном лесу, – это длиннохвостая сова, это иглохвостая сова, это погоныш…

Поглощенный птицами, Дзин не обратил на Исана никакого внимания. У Инаго, на которую Исана смотрел в профиль, лишь напряглись сиреневатые, как ростки щавеля, жилы на шее, но она так и не повернулась к нему. В бункере ранним летним утром было еще довольно прохладно, на Инаго были хлопчатобумажные брюки и рубаха, которые надевал Исана, отправляясь в заболоченную низину.

– Дзин настоящий специалист по голосам птиц, – сказал Красномордый.

– А ты – по кораблям. Оборудовал бункер под кубрик.

– Прежде чем сделать чертеж, нужно было представить себе настоящий корабль. Вот и сделали его здесь, – объяснил Красномордый. – Нам нужна перестроенная рыбачья шхуна водоизмещением в шестнадцать с половиной тонн и длиной пятнадцать метров.

– Перестроенная рыбачья шхуна? По-моему, в павильоне киностудии корабль выглядел куда романтичнее.

– Сначала Союз свободных мореплавателей предполагал выйти в море на паруснике, – сказал Красномордый. – Но безопаснее всего выйти в море на перестроенной рыбачьей шхуне.

– Здравая мысль, – одобрил Исана.

В углу, возле газовой плитки и мойки, Доктор, сидя на корточках, раскладывал продукты.

– Чего-нибудь не хватает, Доктор? – спросил Исана.

– Нет, все в порядке, – улыбнулся Доктор. – Хорошо, что вы нашли консервированный шпинат и маринованную капусту. Они очень полезны. Удобны и консервы – вскипятил, и можно есть. Современное человечество продержится долго. Но что делать с водой? Если перекроют водопровод…

– Нужно набрать хоть ведерко. Противник не остановится перед этим, – сказала Инаго, повернувшись к Исана и Доктору.

Но разговаривать никому не хотелось. Каждый напряженно, не отрываясь, смотрел на стенные часы. И только Дзин говорил то, что думал. Теперь он открывал мир летних птиц, различить пение которых не был в состоянии ни один из подростков.

– Это – серый личинкоед, это – жаворонок, это – райская мухоловка, это – горная трясогузка…

Дважды ударили взрывы. Они слились, как две ползущие по стене капли, но каждый из них возник отдельно. Бункер качнуло, как качнуло бы комель могучего дерева. Лента с поющими птицами продолжала крутиться, но Дзин протянул к Инаго руки, покрытые еще пятнами от сыпи. Испуганные, широко раскрытые глаза Инаго смотрели растерянно, беспомощно.

– Ну, Дзин, объясняй дальше. Объясняй названия птиц, – сказала Инаго.

– Это – мухоловка, это – жаворонок, – снова заговорил Дзин, дрожа всем телом.

Исана, Красномордый и Доктор взбежали по металлической лестнице и прикрыли крышкой люка звучавшие позади голоса птиц. Слышно было, как в заднюю стену здания ударяют камни и комья земли. Прижимая к боку автомат дулом вниз, по винтовой лестнице сбежал Тамакити. Он выскочил в прихожую и, едва переведя дух, навалился плечом на входную дверь.

– Вы спрячьтесь наверху. А Красномордый и Доктор помогут мне, – хрипло приказал Тамакити. – Я сейчас возьму пленного.

Он поудобнее перехватил автомат, чтобы можно было стрелять, не целясь, а левой рукой открыл замок.

– Спрячьтесь наверху, вы ведь заложник!

Над головой Исана слышался чей-то приглушенный голос. Это был хриплый голос Такаки, но разобрать, что он говорит, было невозможно. Прильнув к бойнице, он что-то кричал. Стоявший рядом с ним Радист проверял, хорошо ли вставлена в винтовку обойма. Исана выглянул наружу из соседней бойницы. Перед ним открылась комическая и в то же время впечатляющая картина. Справа от убежища, похожая на убитого носорога, лежала на боку полицейская машина. Перед ней в полном вооружении, растерянно стоял полицейский моторизованного отряда. Бежать назад, где стояли полицейские машины и ряды щитов, – слишком далеко и страшно, из бойницы доносились устрашающие крики Такаки.

– Здорово получилось! – крикнул Радист, передавая Такаки винтовку.

Такаки выстрелил. Точно в ответ на этот выстрел, град пуль застучал по стенам убежища. Что касается полицейского, то он, видимо, был водителем взорванной машины, сначала оглушенный, теперь он решительно повернулся кругом и, прижав локти к бокам, топая огромными черными ботинками, бежал ко входу в убежище, чтобы сдаться в плен.

– Порядок! – возбужденно закричал Такаки; он был похож на гончую, настигшую зверя.

Его худое лицо покраснело от радости и азарта, глаза сияли. Слышно было, как открылась – чтобы впустить пленного – дверь и тут же захлопнулась. Исана прислушался к возне в прихожей: не похоже было, что пленный оказывает сопротивление. Возможно, это красноречивый пленный, сопротивляющийся словесно. Наконец донесся его протестующий крик:

– Дуракиии!

Первую букву он произнес с такой силой, что она, казалось, оторвалась от остальных, а последнюю тянул, сколько можно тянуть гласную в японском языке. Он закричал: «Дураки!», но чувствовалось, что вложил в это слово невероятную враждебность. К тому же и кричал каким-то презрительным тоном. Поскольку он продолжал выкрикивать свое «дуракиии», было ясно, что в прихожей с ним что-то делают, а он под дулами винтовок вынужден подчиняться. Можно было предположить, что ему наносят не физическую, а моральную травму. Пленный по-прежнему не оказывал никакого сопротивления и лишь протестовал словесно.

– Дуракиии! Разве так можно совершить революцию? Дуракиии! (Мы не совершаем никакой революции. Нам нужно выйти в море, – мягко отвечал ему Такаки). Дуракиии! Говорите, что совершаете революцию, а сами товарищей своих убиваете! Дуракиии! (Вот привязался. Не собираемся мы никакой революции совершать.) Дуракиии! Вы такое натворили, а революцию совершать не собираетесь, тогда для чего же? Дуракиии! (Такаки снова отвечал терпеливо и мягко. Все это верно, но нам нужно выйти в море.) Убийцы! Дуракиии! Что вы делаете? Самим же хуже будет! Где ваша совесть, которую должны иметь люди, совершающие революцию? Дуракиии! (Опять за старое? Не совершаем мы никакой революции.) Молчание, потом дверь открылась, через мгновение снова щелкнул замок, и Такаки с друзьями, весело смеясь, взлетели по лестнице и вбежали в рубку. Исана смотрел вслед неожиданно отпущенному пленному, который убегал, как и раньше, прижав локти к бокам. На нем был, разумеется, темно-синий шлем, висящая мешком походная форма, даже своих огромных ботинок он не забыл, и только брюки у него были спущены. На его белом, сверкавшем на солнце заду был нарисован большой красный круг.

С государственным флагом на ягодицах, колышущемся при каждом его шаге, полицейский бежал прямо по траве, лишь один раз оторвав руки от боков, чтобы поправить сползший на глаза шлем, потом снова прижал их к бокам и продолжал бежать. Вся команда Союза свободных мореплавателей, облепив бойницы, громко хохотала. Лишь один Тамакити, выставив из бойницы автомат, целился.

– Пусть только попытается натянуть штаны и прикрыть зад, я тут же прострелю ему восходящее солнце! – сказал он с бешеной злобой.

Человек с флагом на ягодицах бежал по сочной летней траве в лучах щедрого утреннего солнца. Было девять часов…