Когда Исана, нагруженный ящиком, полным лапши, на который он положил пакеты с луком и другими овощами, с трудом добрался до входа в убежище, дверь изнутри открылась, и Красномордый взял у него часть груза. Рядом стояла Инаго.

– В полдень, в два часа и в четыре приходили полицейские, – сказала она. – Мы сидели тихо, не шелохнувшись, а Дзин, такая умница, ни звука не проронил. Такаки сказал, что полицейские, наверно, всех опрашивают и решили наведаться в убежище, потому что оно всегда вызывало у них подозрение. Я наблюдала из бойницы, когда они поднимались сюда второй раз…

На Инаго была короткая, лишь чуть прикрывавшая грудь хлопчатобумажная кофта и джинсы, закатанные до колен, а Красномордый был в плавках и спортивной кепке с оторванным козырьком. Они, кажется, как следует потрудились в убежище. Было слышно, что работа в бункере продолжается. Исана таскал продукты – ему пришлось пять раз сходить туда и обратно. Он торопился из страха, что на дороге, покрытой темно-кофейной пылью, вот-вот появятся полицейские. С ребятами, поехавшими в Идзу, чтобы получше закопать труп Короткого, наверняка что-то случилось. И Свободные мореплаватели превращают убежище в неприступную крепость. Продуктов хватит, чтобы выдержать долгую осаду.

– О корабле переговорил, – сказал Исана, передавая последний пакет Такаки. – Их решение узнаю завтра по телефону. Если с кораблем ничего не выйдет и мы окажемся на осадном положении, продукты будут как нельзя кстати. А если нам все же удастся выйти в море, мы возьмем их с собой…

– Спасибо. Мне или Тамакити покупать продукты было бы опасно. Девчонки-кассирши читают еженедельники. Могут вспомнить фотографии. Да и денег у нас нет… – чистосердечно признался Такаки. К ним подошла Инаго.

– Дзин спит?

– Играет в подвале. Мы перенесли продукты туда, и я как кок проверяю их и делаю опись, а Дзин рассматривает этикетки на консервных банках.

На верхней площадке винтовой лестницы послышался грохот, видимо, упало что-то тяжелое.

– Готовимся выдержать осаду, если не будет иного выхода, – сказал Такаки тоном экскурсовода и стал подниматься по винтовой лестнице.

– Дзин, я пришел, – крикнул Исана в открытый люк подвала.

– Ребята из Идзу не вернулись. Вот мы и начали готовиться к осаде.

Грохот подняли Тамакити с ребятами, баррикадировавшие выход с винтовой лестницы на балкон третьего этажа. Они заложили проем железными крышками канализационных колодцев, а сверху навалили разбитые железобетонные балки, из которых торчали металлические прутья. Балки они обмотали веревкой и привязали к наличнику таким образом, что получилась как бы вертящаяся дверь. Двое ребят могли легко повернуть это железобетонное сооружение и в образовавшуюся щель наблюдать, что делается снаружи и даже вылезти через нее на крышу, если потребуется кого-то атаковать.

– Трудно, наверно, было притащить эти железные крышки? Да еще чтобы полицейские не заметили, – сказал Исана.

– Их притащили сюда еще до того, как вы вернулись из Идзу, – спокойно сказал Тамакити. – У нас есть еще, мы ими заложим входную дверь и дверь из кухни. Ваш дом – замечательный блиндаж, противнику остается только применить артиллерию.

В лучах заходящего солнца на теле Тамакити блестели капельки пота, видимо, он работал не отдыхая. Совсем другим делом в противоположном углу комнаты занимался еще один крепкий парень – он возился с рацией. Это был тот самый подросток, который встретил Исана на лодочной станции, когда Такаки привел его на базу Союза свободных мореплавателей. Рация представляла собой приемо-передающее устройство, соединенное с большим транзисторным всеволновым радиоприемником, и была настолько компактной, что ее можно было установить в радиорубке корабля. Подросток в наушниках настраивал рацию.

– Есть сообщения из Идзу? – прокричал Такаки в прикрытое наушником ухо радиста.

– В пятичасовом выпуске ничего не говорили. Я прослушал все станции префектуры Сидзуока… Сейчас пытаюсь поймать переговоры патрульных машин.

– У меня же нет наружной антенны, – сказал Исана.

– Ее уже установили. Это радист Союза свободных мореплавателей. Он окончил радиошколу и работал радистом на корабле, – объяснил Такаки.

Когда Такаки и Исана спустились вниз, к ним присоединился Тамакити. Он явно хотел присутствовать при разговоре: с ребятами, которых он самовольно отправил в Идзу, несомненно, что-то произошло. Он опасался, что его объявят виновным в тех неприятностях, которые обрушились сейчас на Союз свободных мореплавателей.

– Этот радист участвовал в учениях в Идзу? – спросил Исана у Такаки, но вместо него ответил Тамакити:

– Ему не удалось освободиться от работы на лодочной станции. Он ремонтировал лодки к летнему сезону.

– Чудной тип. Работал бы по своей специальности – и заработок хороший, и дело перспективное, а он все бросает и идет на лодочную станцию.

– Зато стоило мне его позвать, и он тут как тут, – сказал Тамакити гордо.

– Ты, я вижу, всерьез готовишься к осаде, – насмешливо бросил Исана, но пронять Тамакити было нелегко.

– Я все думал, как выбраться за продовольствием. Теперь все в порядке. Я был уверен, что вы достанете все, что нам нужно. Стоит ли мечтать попусту о корабле?..

– Все же нам, видимо, удастся достать корабль.

– Если бы еще ребята, которые поехали в Идзу, благополучно вернулись обратно… – сказал Такаки.

– Их не схватили, – грубо перебил его Тамакити. – …А если и схватили, они будут молчать. Сколько бы их ни били, они не откроют наш новый тайник.

– Будем надеяться, – сказал Такаки.

Из бункера в комнату поднялись Инаго с Дзином. Дзин отыскал в продуктах шоколад и был явно доволен находкой.

– Привет, Дзин. Вкусный шоколад?

– Да, вкусный шоколад, – ответил сын, нисколько не удрученный долгим отсутствием отца.

– Совсем оправился от ветрянки. И ни один прыщик не расчесал – вот воля у ребенка! – сказал поднявшийся вслед за ними Доктор. – Прекрасный бункер: и кухня в нем есть, и уборная. Мощные вентиляционные устройства – все предусмотрено.

– Когда мы задраим люк, бункер превратится в неприступную крепость. Так что нам и корабля-то никакого не нужно, – сказала Инаго.

– Я тоже так думаю, – неожиданно согласился Тамакити.

– Закроемся в бункере, а что дальше? Сдаться или умереть? Ведь рано или поздно кончится продовольствие, – сказал Исана. – В еженедельнике говорилось о боевых учениях партизанского отряда. Вы предлагаете нечто совсем иное. Партизаны сражаются, беспрерывно меняя местоположение.

– Да, плохо наше дело, – сказал Тамакити.

– Вы, Исана, говорите, что у нас только два пути: сдаться или погибнуть. Разве нет третьего? – спросила Инаго. – Пока мы будем сражаться в окружении, на американскую военную базу, расположенную поблизости, будет сброшена атомная бомба, и только нам, забаррикадировавшимся в атомном убежище, удастся выжить.

– Атомная бомба? Если на Токио будет сброшена водородная бомба, то наш бункер взлетит в воздух. Атомное убежище ничего не стоит. Оно нужно лишь для самоуспокоения. Водородная бомба в пять тысяч раз мощнее атомной, сброшенной на Хиросиму, – сказал Тамакити.

Исана впервые приходилось выступать в роли защитника своего атомного убежища, и он вдруг почувствовал, как сильно к нему привязался.

– Мне приходилось часто обсуждать вопрос о том, какая примерно атомная бомба будет сброшена на Токио, если в самом деле начнется ядерная война. Все эти рассуждения ничего не стоят, хотя такие вопросы действительно обсуждались, и мне это известно, ведь в компании, собиравшейся наладить массовое производство таких же атомных убежищ, я занимался рекламой. Даже если бы наш потребитель убедился на собственном опыте, что, в случае атомной бомбардировки, защитные возможности атомных убежищ недостаточны, рекламации от него все равно не поступило бы. Он бы просто погиб. Вот почему, рекламируя наши атомные убежища, я должен был делать вид, что мне досконально известны их возможности. С этой целью мы выпустили рекламную брошюру, перевод американского проспекта атомных убежищ, выпущенного при президенте Кеннеди. Дело в том, что тогда в компании никто ничего не смыслил ни в физике, ни в технике, зато знали иностранные языки. В брошюре говорилось, что, поскольку это оружие страшное, необходимо покупать атомные убежища, но не настолько страшное, чтобы атомное убежище не могло от него защитить. В общем, все выглядело довольно убедительно…

– Это убежище построили как образец, выпустили рекламную брошюру. Почему же так и не началось массовое производство? – спросила Инаго.

– В своей основе идея атомных убежищ – чистый обман, и скрыть это от покупателей не удалось. Например, мы не могли ответить на простой вопрос: как люди, уцелевшие в атомных убежищах, смогут существовать в условиях радиации, – сказал Исана и продолжал, обращаясь уже только к душам деревьев и душам китов: – Волнения, одолевавшие меня в те дни, привели к тому, что я заболел меланхолией, и не в последнюю очередь по этой причине я укрылся в атомном убежище. Да, наверно, и болезнь моего ребенка случилась из-за моего внутреннего краха…

– Расскажите подробнее об этом надувательстве, – ввернул Тамакити.

– Водородная бомба, о которой я упоминал, имеет сто мегатонн, простой расчет показывает, что она в пять тысяч раз мощнее той, что была сброшена на Хиросиму. Однако реальная разрушительная сила составляет лишь кубический корень из пяти тысяч, следовательно, она мощнее только в семнадцать раз. И в зависимости от рельефа местности может уменьшиться еще больше. Ядерная головка ракеты «поларис» равна 0,6 мегатонны, то есть в пересчете на тринитротолуол в тридцать раз мощнее бомбы, сброшенной на Хиросиму, однако реальная разрушительная сила, опять-таки равная кубическому корню из этого числа, больше лишь в полтора раза. Следовательно, атомное убежище, расположенное на достаточном расстоянии от эпицентра взрыва, будет вполне эффективным – вот, в самых общих чертах, что было написано в брошюре. Разумеется, все эти рассуждения были сплошным надувательством; простой расчет – десять ракет «поларис» с ядерными боеголовками, наносящих удар по Токио, причинят ущерб, в пятнадцать раз больший, чем понесла Хиросима. Помимо всего, методы расчета разрушительной силы, используемые американскими учеными, как мне представляется, значительно преуменьшают силу радиации. Поэтому даже эксперты, изучавшие реальные возможности атомных убежищ, пришли в уныние. Их строительство не получило развития, в Соединенных Штатах и в Советском Союзе стали создавать вокруг крупных городов сеть радаров и антиракетных установок. Бум атомных убежищ затих. Японская компания, не успев наладить массовое производство, разорилась, осталось только это убежище. Я осматривал оружейный склад одного индийского махараджи, превращенный в музей, и обнаружил в нем массу страшного оружия. Это атомное убежище тоже достойно быть превращенным в музей…

– Если Свободные мореплаватели, забаррикадировавшись в нем, будут сражаться, появится еще одна причина превратить убежище в мемориальное здание, – сказала Инаго.

– Партизанский тайник эпохи атомного оружия? – усмехнулся Исана.

– И тот самый махараджа приедет из Индии осматривать его. В предвидении этого я должна вставить фильтры в вентиляционные устройства. Зачем пропадать таким прекрасным фильтрам? Дзину тоже нравятся фильтры.

– Да, Дзину нравятся фильтры, – сказал, сияя, Дзин, на лице которого еще кое-где виднелись засохшие, почерневшие точки.

– Ну ладно, сейчас не время для пустой болтовни, – сказал Исана, но в тоне его явно чувствовалось, что ему приятны и оптимизм Инаго, и мягкая, добрая улыбка Дзина.

Из бункера поднялся Красномордый, весь мокрый от пота, за ним еще двое ребят. Проникавшие сквозь бойницу лучи вечернего солнца провели красной краской по его скулам, ноздрям, подбородку.

– Десять человек смогут там спокойно жить, – сказал он. – Правда, мы все передвинули без вашего разрешения.

– Будь я дома, сам бы помог вам, – сказал Исана.

– Давайте разойдемся по комнатам и поспим. А в случае чего, сразу же укроемся в бункере, – сказал Такаки.

– Даже если появится противник, нет никакой нужды сразу бежать в бункер, – сказал Тамакити. – Я думаю, мы должны, сколько возможно, сражаться наверху. Обороной ты будешь руководить, Такаки?

– О чем ты говоришь? О каком руководстве может идти речь? Мы здесь в такой тесноте…

Сказав это, Такаки умолк и, точно обдумывая что-то, опустил голову. Двое ребят, закончив баррикадирование окон на третьем этаже, присоединились к команде Свободных мореплавателей, собравшейся вокруг молчавшего Такаки. Наконец, по-прежнему не поднимая головы, он медленно заговорил:

– Я думаю, что трех наших ребят, поехавших в Идзу, схватила полиция, и труп Короткого тоже обнаружили. По радио ничего не передают потому, что полиция запретила это делать. Полиция, я думаю, знает, что мы не разбежались, а укрываемся в одном месте. Если б они считали, что мы рассеялись по всей стране, то прибегли бы к помощи радио и телевидения. Я не думаю, что ребята, попав в руки полиции, будут молчать. Союз свободных мореплавателей не партия, которая зиждется на вере в революцию. Вспомните, что говорил Коротышка. Если кто-либо посторонний спросит, что такое Союз свободных мореплавателей, единственное, что нам придет на ум, – наш погибший символический корабль. И все. Если полиция их схватила, заперла в одиночках и припугнула как следует, из их голов сразу же вылетели все воспоминания о корабле. И нечего ждать, что они сохранят верность и, даже если их будут избивать, не проронят ни слова. Видимо, не позже, чем этой ночью, они все расскажут о нашем убежище. И мы здесь в безопасности только до ночи. Так что те, кому не по душе оказаться в осаде, могут свободно уйти отсюда…

Из-за спин ребят, загородивших дверь в прихожую, высунулся Радист.

– Я думаю, наш дом уже окружен, – покачал он головой, с невозмутимым спокойствием возражая Такаки. – Я не мог разобрать, о чем они переговариваются, но под горой полицейские машины поддерживают постоянную радиосвязь. Полиция видела фотографии военных учений и проявляет осторожность, поэтому они до сих пор и не ворвались сюда.

Тамакити вскочил как ужаленный. Он подлетел к черному глазу бойницы, смотревшему во тьму, но, разумеется, ничего рассмотреть не смог. Напрягшаяся спина Тамакити как бы символизировала и неуверенность, и решимость Союза свободных мореплавателей. Они снова хотят увидеть свой призрачный корабль, – сказал Исана, обращаясь к душам деревьев и душам китов. – Теперь, когда угроза со стороны полиции стала реальной, их мечта как никогда близка к осуществлению.

– Завтра утром, только рассветет, они, наверно, пойдут в наступление. Мы встретим их ружейным огнем, – сказал Тамакити, повернув к товарищам побледневшее от напряжения лицо.

– Тогда давайте возьмем самые лучшие продукты и устроим сегодня ночью пир, – сказала Инаго, вставая, и вслед за ней вскочил Дзин.

Поднос, который принесла Инаго, действительно ломился от обилия еды, но Исана потрясло убожество угощения. Суп из мясных консервов, лука, моркови и картошки и лапша с накрошенными в нее кусочками бекона – вот и все деликатесы. Исана, у которого не было аппетита, попробовал немного овощного супа и, привалившись к стене, стал наблюдать за тем, как едят ребята. Они ели с жадностью, как изголодавшиеся. Неужели вас не потрясают эти люди, с такой откровенностью утоляющие голод? – сказал Исана душам деревьев и душам китов. – Их тела совершенно лишены жира. Если содрать с них кожу, под ней окажутся кроваво-красные упругие мышцы. Какое огромное количество еды может сгореть в их желудках. Как все это ужасно.

Ребята ели долго, и Дзин, притомившись, заснул прямо на полу. Позаботиться о сыне, который лежал ничком на полу, снова должен был Исана. Взяв на руки Дзина, он отнес его на второй этаж.

– Можно на минутку? – послышался голос Такаки, который остановился у порога, не решаясь войти в комнату. Видимо, его смутило благоговение, с каким Исана надевал на Дзина пижаму.

– Можно, конечно, – сказал Исана, увидев выглядывавшее из темноты лицо Такаки.

Такаки стоял вполоборота к Исана, и свет лампы у винтовой лестницы освещал половину его лица.

– Я вот о чем подумал, – сказал Такаки. – Мы пригласили вас в Союз свободных мореплавателей как специалиста по словам. Но сейчас специалисту по словам делать у нас нечего, и мы можем обойтись без вас. И я, и Тамакити считаем, что в нынешней ситуации не до слов. Не лучше ли вам с Дзином этой ночью покинуть убежище?

Такаки говорил, с трудом выдавливая из себя слова. Он умолк, а Исана все ждал, что он продолжит свою печальную речь.

– Но ведь это убежище мое и Дзина, – ответил он возмущенно.

Такаки, сжав в ниточку губы, горько усмехнулся. Молодость, проглянувшая за этой горькой усмешкой взрослого человека, заставила Исана обратиться к душам деревьев и душам китов. Неужели я и в самом деле забаррикадировался вместе с этими детьми? Но Такаки быстро согнал с лица усмешку, спрятал проглянувшее на нем детское выражение и спросил:

– Предположим, вы останетесь, и нам придется выдержать осаду. Зачем это вам?

– Поселившись в убежище, я добровольно взял на себя миссию поверенного лучших обитателей земли, не способных передвигаться, лучших обитателей морей, не способных выйти на сушу. Разве я не говорил об этом? – сказал Исана. – Только укрывшись здесь, я осознал себя поверенным деревьев и китов. Я был пассивен, это верно, но, как мне кажется, взятую на себя миссию я выполнял честно. Если начнется война и водородная бомба уничтожит все человечество, мы с Дзином, благодаря атомному убежищу, погибнем последними, и я хотел в свой последний день сообщить всем китам и деревьям на земном шаре: как ваш поверенный поздравляю вас с тем, что человечество, пытавшееся уничтожить вас, – погибло. Я думал, что, если мне удастся это сделать, я тем самым выполню свою миссию. Но мне не хотелось никого посвящать в свою мечту. Я понимал, что моя мечта сродни навязчивой идее безумца. И боялся, что меня упрячут в психиатрическую лечебницу. Возможно, я действительно сумасшедший, но поскольку свое безумие я запер в этом убежище, то свободен в своих поступках. А Дзин – прекрасный компаньон, он ни словом не возразит, какие бы безумства я ни совершал… Да и у Дзина, с тех пор как началось наше затворничество, появилось желание жить… И вот я встретился со Свободными мореплавателями, они приняли меня в свой Союз, и я обнаружил, что передо мной открылись совершенно новые возможности, о которых я даже не подозревал. Прежде всего я обнаружил, что, если, оказавшись в осаде, придется сражаться и стрелять в людей, я, стоя рядом с вами, смогу полностью проявить себя как поверенный деревьев и китов. Бах – выстрел во имя прекрасных деревьев, уничтожаемых людьми, бах – выстрел во имя прекрасных китов, уничтожаемых людьми… Возможно, атакующие поразились бы, услышав мои слова. Но я бы сказал им: если вы возражаете, поставьте себя на место деревьев и китов.

– Неужели вы серьезно думаете, что мы собрались здесь и притащили сюда оружие только ради ваших деревьев и китов? Ну что ж, пусть будет так, – согласился Такаки и снова спросил о том же, о чем уже спрашивал: – Но ведь остается еще Дзин? Не хотите же вы, чтобы деревья и киты сказали ребенку: умри, человечек!

– Вы правы, – сказал Исана, отводя взгляд от теплого, мягкого тельца, которого он касался ладонями. – Но все, что я сейчас говорил, – пустые слова, пока не дошло до стрельбы. В зависимости от обстоятельств я и буду решать, что делать с Дзином. Что сейчас можно придумать?

– Это верно. Как я понимаю, вы собираетесь провозгласить всему миру о своих связях с деревьями и китами? И поскольку вокруг будет тьма корреспондентов, это окажется весьма эффективным…

– Не в этом дело. И если бы я даже мог сообщить газетам и телевидению, что являюсь поверенным деревьев и китов, – это не будет обращением к деревьям и китам, задуманным мной. Это нечто совсем иное…

– Тогда можно прибегнуть к другой тактике, – сказал Такаки, к которому вернулась прежняя твердость и решимость. – Тем, кто будет там, за стенами, мы внушим мысль, что вы с Дзином – наши заложники. В этом случае, может быть, нам действительно удастся выйти из окружения и добраться до порта, где Свободных мореплавателей будет ждать корабль. Если бы нам и в самом деле удалось получить корабль…

– Правильно, если вы сделаете из меня и Дзина заложников, жена, я думаю, передаст вам корабль. Тем более что деньги на корабль она собиралась дать мне. Как человек, баллотирующийся на выборах от правящей партии, она лишена возможности предоставить средства для побега людям, выступающим против властей. В случае же если это делается ради спасения мужа и сына, взятых в качестве заложников «экстремистами», тогда разговор другой. Это даже пойдет на пользу ее избирательной кампании.

– Все наши угрозы окажутся бесполезными, если и те люди не извлекут из них какую-то выгоду. Поэтому они не должны знать, что вы участвуете в сражении, иначе все провалится. А пока вы можете выступать в качестве, так сказать, скрытого воина – писать тексты требований, которые Радист будет передавать за стены убежища.

Исана снова убедился, насколько Такаки подготовлен к роли руководителя.

– Значит, сначала я должен поработать в радиорубке? – сказал Исана.

– Обороной будет руководить Тамакити. Он у нас самый опытный стрелок. Оружия и боеприпасов у нас немного, поэтому лучше всего поручить это специалисту. Да и оттащить его от оружия все равно немыслимо… Но интересно узнать, действительно ли мы в осаде? Действительно ли моторизованная полиция и солдаты сил самообороны собираются нас атаковать? А вдруг завтра здесь не будет ни одного полицейского, и не будет никакого боя, и нас ждет мирное спокойное воскресенье?

Лицо Такаки, который сказал это то ли с надеждой, то ли с неожиданным раздражением, как будто раздулось. Исана заметил, что в профиль оно действительно стало чуть шире. Видимо, из-за мерцавших в сумеречном свете капелек пота, покрывавших его лицо. Ладонь Исана, талисманом-хранителем лежавшая на плече спящего Дзина, тоже была влажной от пота.

Чтобы противник, притаившийся снаружи, не заметил в доме движения, Инаго разделась, не входя в комнату, при свете лампочки, освещавшей винтовую лестницу. Ее тело, покрытое легким пушком, излучало мягкое сияние. Она остановилась у порога и стала всматриваться во тьму, чтобы определить, где лежит Исана. Потом прикрыла за собой дверь, подошла и легла рядом.

– Первым на пост заступает Тамакити. Он и Радист несут сегодня ночную вахту, – прошептала Инаго. Исана чуть подвинулся, освобождая ей место. – Этой ночью, надеюсь, ничего серьезного не случится.

Послышались осторожные шаги по металлическим ступенькам винтовой лестницы. Дверь на третьем этаже не скрипнула. И наверху и внизу была полная тишина. Наверно, Тамакити решил оставить двери открытыми, чтобы легче было поднять по тревоге команду. Исана прижал к себе пылавшую желанием Инаго…

Он лежал молча, с него лился пот, и покрытая потом кожа ощущала прохладу. Инаго тоже наконец затихла и лежала не шелохнувшись. Казалось, тело ее рождается заново, время от времени по нему пробегала дрожь… Потом дрожь прекращалась, и тогда изо рта ее вырывался судорожный вздох. Исана не мог сдержать гордую улыбку. Еще никогда в жизни он не испытывал подобной радости. Обнимая засыпающую Инаго, прислушиваясь к дыханию спящего рядом сына, Исана, как часовой, смотрел во тьму, не смыкая глаз…

Раздался выстрел, и убежище откликнулось эхом, как резонатор. Проснувшись в испуге, Исана услышал спокойное дыхание сына. Значит, то была не перестрелка, а одиночный выстрел. Инаго тоже проснулась. Кто-то стремительно взбежал по винтовой лестнице. Стреляли явно из автомата короткой очередью. Он помнил этот звук еще по Идзу. Стреляли с третьего этажа. Заплакал Дзин, наверно, ему что-то приснилось.

– Дзин, Дзин, – повторял Исана, не находя нужных слов. Он не мог успокоить сына, сказать, все, мол, кончилось, Дзин, поскольку выстрелы могли повториться. Когда информация, поступающая в затуманенный мозг Дзина, расходилась с действительностью, он вспыхивал, как сухая солома. Жалко и неуверенно он шептал, весь напрягшись в ожидании нового выстрела: – Дзин, Дзин.

Инаго встала, приоткрыла дверь, впустив в комнату слабый свет с лестницы.

– Дзин, это выстрел. Бах – выстрелил Тамакити, – утешала плачущего ребенка Инаго, встав на колени у его кроватки. – Это даже интересно. И совсем не страшно, Дзин.

Исана вдруг вспомнил, что нужно было делать. Присев на матрасе, надел рубаху и брюки. Он увидел прекрасные и совершенные, что даже дух захватывало, удлиненные груди Инаго, склонившейся над тихо плачущим Дзином.

– Скажу Тамакити про Дзина, – выговорил Исана, чуть ли не силой заставляя себя оторваться от того, на что хотел бы смотреть бесконечно.

На третьем этаже тоже соблюдалась светомаскировка, и лампочка без абажура освещала только винтовую лестницу. Ноздри щекотал едва уловимый запах порохового дыма, исходивший от черных спин Тамакити и Такаки, прильнувших к бойницам. Тот же запах исходил от Радиста, в темном углу комнаты с наушниками на голове склонившегося над слабо освещенной шкалой приемника.

Когда Исана подошел к свободной бойнице между теми, у которых стояли Такаки и Тамакити, Такаки предупредил:

– Осторожно. Стекла вынуты.

Действительно, стекла в круглых окнах были выбиты, и холодный ночной воздух ударял в лоб, как предвестник пуль, которые вот-вот полетят в него.

– Да и было бы стекло, что стоит пуле пробить его. Раз, и готово, – сказал Тамакити. – Хотя, возможно, полицейские не получили еще приказа стрелять.

Тамакити говорил рассудительно, спокойно, по-взрослому убедительно. Если снаружи не стреляли, значит, два выстрела были сделаны Тамакити. И благодаря этим выстрелам Тамакити сразу же возмужал. Он не был уже тем щенком, которого возбуждает ружейная пальба, как раньше. Исана посмотрел на автомат, лежавший дулом к стене, у колен Тамакити. Даже в темноте деревянные части – приклад и ложе – отливали красным глянцем, а металлические – ствол и магазин – лишь едва поблескивали. Слева от Тамакити были разложены тряпки и бутыль с маслом для чистки оружия. В свободные от наблюдения минуты Тамакити, видимо, начищал автомат. Время от времени он пристально вглядывался во тьму, где укрылся противник, и ждал развития событий. Исана посмотрел в бойницу, но снаружи была полная тьма – все равно что смотреть ночью в колодец. Но все смотрел и смотрел на дно этого черного колодца, понимая, что Тамакити и Такаки вряд ли стреляли просто так. Радист весь был во власти своих наушников, гоняясь за ускользающей волной. Внизу, в бункере, слышались голоса ссорящихся.

– Два часа тридцать минут, – сообщил Радист. – Попробую поймать ночной выпуск известий.

– Они, наверно, решили ждать до утра, – вздохнув, сказал Тамакити.

– Прожекторы большой полицейской машины ты же разбил, – сказал Такаки, повернувшись. – Двумя выстрелами оба прожектора.

– Ровно в два часа полицейская машина включила прожекторы, – объяснил Тамакити. – Чтобы мы не скрылись под покровом ночи. Кокнул я один прожектор, они сразу второй потушили; минуты три прошло – снова включили, я и его кокнул.

– Ты слышал звон разбитого стекла?

– Здесь же всего метров сто пятьдесят, – сказал Тамакити. – И солдат еще говорил, что точность этих автоматов известна во всем мире. А он все-таки в силах самообороны служил…

Исана снова выглянул во тьму. Где-то там полицейская машина с прожекторами и полицейские моторизованного отряда, которые думали, что их ждет ночная прогулка, а теперь злятся.

– Ни одна станция ничего о нас не сообщает. И экстренных сообщений тоже не было, – доложил Радист.

– Может быть, пока еще действует запрет на такие сообщения? – сказал Тамакити. – Но к утру все станции только и будут передавать об осаде. Теперь-то у них нет сомнений, что в этом здании люди, готовые стрелять из автоматов.

– Видимо, так, – сказал Радист.

– Прожекторы у них разбиты, и до рассвета они ничего не предпримут, – сказал Такаки. – Ждут прибытия корреспондентов. Может, нам поспать по этому случаю? Уничтожив прожекторы, ты, Тамакити, продемонстрировал волю Свободных мореплавателей и их стрелковое мастерство, теперь до утра не стреляй.

– Не буду, конечно, – ответил Тамакити задумчиво. – Я теперь хочу, чтобы моя пуля уничтожила человека. Иначе какой толк в этом оружии…