Я обернулась на большие круглые часы на стене рядом с золоченой вывеской. Почти девять, до конца рабочего дня осталось пять минут, очередь заметно уменьшилась, но сегодня в прачечной явно решили работать до последнего клиента. У меня по договоренности еще полчаса рабочего времени, однако уже понятно, что не уложимся. В один момент я поймала себя на мысли, что с удовольствием поработала бы здесь еще часов пять.

Оценкой одежды, хоть и непрофессионально, я занимаюсь со школы, уж историк моды из меня вышел бы выдающийся. Чистые вещи сюда никто, естественно, не приносит, но такую одежду не занашивают и чаще отдают в чистку, чтобы освежить, а я давненько не держала столь разномастного «бомонда» в руках. Теперь просить у Ольги вещи было как-то не за что, да и фигуры у нас начали разниться. Если у мамы пироги в привычку войдут, вообще придется полшкафа выбросить и ходить в одних сарафанах.

Девушка по соседству поставила на стойку аккуратную табличку и протиснулась к кассе.

– Илья Всемилович, – шепнула она начальнику, – я могу идти? Время уже…

Илья обернулся на часы и осмотрел очередь.

– Иди, Айка, – сказал он и обратился к остальным: – Маруся, Ванда, свободны.

Девушки мигом натыкали на стойку таких же табличек и скрылись в техническом помещении. Я осмотрелась. А ничего, что мне теперь придется здесь еще часа полтора торчать?!

– Не переживай, матрешка, – кивнул мне Илья и улыбнулся. – Уйдешь через полчаса, как обещали. Мы соблюдаем трудовой регламент.

Матрешка?.. Хотя да, белый фартучек поверх красного наряда, еще и платок – тут само напрашивается. Точно матрешка.

Я глянула на пару уже немолодых «помощников». И кто работать будет, если я уйду? Мужчина в камзоле уже минут десять как шутки не шутит, женщина тоже явно устала таскать эти тяжеленные сарафаны до склада и обратно. Илья Всемилович и тот выглядел измотанным. Волосы окончательно растрепались, рубашка измялась, и с каждым часом у воротника расстегивалось по пуговице. И почему мне всегда казалось, что деньги считать и на кнопочки нажимать не больно-то трудозатратно? Ведь выглядит он так, будто марафон пробежал. Улыбки услужливые, наверное, больше выматывают.

Я достала телефон и быстро написала маме сообщение, что придется немного задержаться. Шутит, что ли? Как я могу просто взять и уйти, когда они сейчас все лягут, где стоят. Плюсом ко всему манила немалая обещанная плата, которую, как бы ни старалась, я никак не могла приравнять к услуге. Потом эта чистка мне боком встанет: буду смотреть на свои сарафаны и вспоминать эти измученные лица. Услуга за услугу, так положено.

Очистной цех у них где-то не здесь, иначе грохот бы стоял на всю округу, значит, потом одежду со склада еще куда-то увозят. Может, грузчики скоро приедут?.. Женщину уже было откровенно жаль, но вряд ли Илья что-то понимает в тканях и может поменяться с ней местами.

Спустя еще полчаса я выдернула у мужчины платье прямо из-под носа, потому что его задорные смешки стали больше походить на кашель.

– Отдохните, пожалуйста, – сказала я. – Я справлюсь.

Женщина уже сидела в уголке рядом с кассой и обмахивалась резной колотушкой.

Тут осталось-то пять человек, и у всех по одному чехлу. Теперь даже не рычит никто, потому что время выпендриваться вышло, и надо быть благодарным, что «Валек» еще работает.

– Ой, спасибо, – выдохнул мужчина и схватился за поясницу. – Что бы мы без тебя делали, радость наша.

– Работали бы еще часа три, – ответил ему Илья.

Мужчина вынес со склада стул и сел рядом:

– Ну что, товарищ. Сам заварил, сам и разгребай.

– Вот и разгребаю, – улыбнулся Илья очередному клиенту. – Счастливого рождества!

«Сам заварил»? Неужели и правда старший здесь? Олег бизнес примерно в его возрасте начал, но «Золотому вальку» уже лет пять, не меньше. Мама сюда захаживала шали свои сдавать перед ответственным сватовством и постоянно сокрушалась, что дорого, но лучше прачечной не сыскать. Родители бизнес подарили? Ведь они явно разбираются в освященных вещах – теперь у меня даже сомнений не оставалось, ведь особенно женщина восхищалась очельем, которое на первый взгляд казалось самым простецким, а на деле пережило уже свадеб пятьдесят и было освящено столько же раз.

– Илья, может, позвонишь кому-нибудь? Тут сортировки до рассвета, отца-то пожалей, – шепнула ему женщина, когда глава семейства умотал в подсобку.

– Можете идти, справлюсь, – отмахнулся он.

– Справится он, – проворчала женщина. – И вот надо было! Рублем больше, рублем меньше – не обеднели бы…

– Мама, прекрати. Дело не в деньгах, ты же знаешь. Мы на имидж три года горбатились, и я не собираюсь его терять, – отрезал Илья.

Упертый, как баран. Понятно, что помощников в такую пору ищи-свищи, но можно же было и заранее подготовиться. Новый год, время обновлений, а у них из-за этого треклятого имиджа очереди многокилометровые…

Я подняла к свету шитую блузку.

– Обратите, пожалуйста, внимание, – проговорила я, боясь глянуть измотанной клиентке в лицо. – Здесь порченые нити, видите, как раз на защите. Рекомендую отдать на пересвет.

Девушка фыркнула:

– Чего?.. Это сколько стоит?

Я сверилась с прейскурантом:

– На шелк и лен три пятьсот.

– Еще чего! – взвизгнула она. – Не надо мне тут навязывать. Третий раз отдаю, никогда вопросов не было!

– Видимо, раньше они порчеными не были, а теперь выдохлись, – промямлила я, стараясь улыбаться, чтобы не испортить фирме имидж.

И взъерепенилась же… Для чего носит такие мощные обереги?! Для красоты?

– Позвольте, – улыбнулся ей Илья во все тридцать два. – Коляда же, пересвет в подарок!

Девушка надулась и кивнула.

– Тогда делайте, – махнула она мне.

Я потупилась. Если бы мне платили, сейчас бы наверняка вычли эти несчастные три тысячи из зарплаты! Акция, ну конечно, началась аккурат с ее блузки в половину одиннадцатого вечера. И чего он так переживает – да кого ни спроси, все сюда свою одежду заговоренную таскают. Я на всякий случай сегодня в институте уточнила, но кроме «Валька» никто и припомнить ничего не смог, будто они на рынке наших прачечных и химчисток монополисты. И ведь неспроста прямо напротив нашего института находятся – знают, где их главные спонсоры обитают.

Я приняла брючный костюм от последнего клиента и засопела. Может, потому и монополисты, что так к своим клиентам относятся? Люди сердитые, весь вечер в очереди простояли, тут криво посмотри – и уже пойдут на все отзовики гневные простыни писать. Там не то что о качестве услуг, еще и к маникюру сотрудниц придраться могут. С другой стороны, кто мешал им заранее этим озаботиться?..

Фиговый из меня бизнесмен будет, конечно. Вообще не клиентоориентированный.

– Извините, – буркнула я.

– Не страшно, красавица, – подбодрила меня женщина. – Им невдомек, нужно просто не обращать внимания.

– Да, я понимаю.

– Конечно, здесь только мы и понимаем, – посмеялась она. – У этих же главное «имидж»!

– Мама… – простонал Илья и обернулся на меня. – Прекрати, матрешка, это не проблема. Умеешь пересвет делать? – ехидно сощурился он.

Еще чего! Сейчас еще припрягут, а я, как выяснилось, вообще отказывать не умею.

– Умею, – зачем-то вякнула я.

Что там делать-то – старые нити снять и по тем же стежкам иглой пройтись нитками освященными!

– Буду иметь в виду, – вымученно улыбнулся он. – Но мы и так планировали акцию на него вводить, а я про нее с этой суматохой позабыл.

– Не больно-то она и нужна. У вас и так отбоя от клиентов нет.

– Это пока нет, нужно держать планку.

Я подняла голову и вздохнула. Колокольчик на двери звякнул, и последний в году клиент покинул эту альма-матер чистоты. Я закинула свой чемодан на стойку. Женщина тут же встала и подошла ближе.

– Чувствую что-то выдающееся! – почти что облизнулась она, опираясь на стойку.

Я улыбнулась и расстегнула молнию. После всех этих парадных одежд выдающимся здесь и не пахнет, только если анютиными глазками. По-хорошему, мне можно было свой чемодан даже не распаковывать, ведь состав его содержимого я знала наизусть, но похвастаться все равно хотелось, ведь нечасто встретишь таких просвещенных людей.

– Ух ты, – прошлась она рукой по пятилистникам. – Бабушкин? Вижу, счастливый!

– Очень.

– Судьбоносный небось, – подмигнула она мне.

Я сдержанно засмеялась. Судьбоносный – не то слово!

– Как знать…

Первый листок повис на сарафане, я спрятала его в чехол и отложила. Женщина хмыкнула под нос и занялась изучением кокошника. Мужчина в это время ходил по залу, закрывая на замок двери и жалюзи, а Илья завис по соседству над какой-то огромной книгой с кучей цифр.

Неужели нельзя этим завтра заняться?.. Ну не нагрянет же к ним проверка в новогоднюю ночь. Конечно, Карачун не лучшее время дела на потом оставлять, но экономисты, на мой взгляд, суеверностью никогда не отличались. Может, у чисел есть какие-то свои суеверия?

Я расправилась с описью своего имущества минут за тридцать и позволила себе немного завысить стоимость, ведь мне бесплатно, а ребятам у стиральных машин и отпаривателей лучше отнестись к моему наследству с чуть большим уважением.

А теперь что? Домой пора, что ли?..

Мужчина накинул на свои плечи тулуп, протянул жене шубку и обернулся на меня.

– Тебя как хоть зовут, красавица? Черт меня спутал, надо же! – засмеялся он. – Всемил Бориславович, – протянул он мне руку.

– Милослава Васильевна, – приняла я руку и поклонилась.

– Это Людмила Бояновна, – указал он на кутающуюся в меха жену.

– Мне очень приятно. И спасибо… – кивнула я женщине.

– За что еще? – отмахнулась она. – Тебе спасибо!

Людмила зарылась в сумочку и протянула мне визитку: Людмила Бояновна Красных. Я перевернула карточку и увидела знакомую эмблему магазина натуральных тканей «Золотое веретено», где у нас частенько затаривалась княжна – и то по связям, ведь у других на это просто денег не хватало.

Так тут у нас целый конгломерат. Даже неудивительно, что они такие нарядные и знают толк в тканях и шитье!

– Обращайся. Для своих по себестоимости!

– С-спасибо…

– Ой все, – снова отмахнулась она. – Милый, идем? – Людмила Бояновна подняла брови и глянула на мужа. – Молодежь разберется!

Всемил Бориславович надул свои и до того пухлые губы, расправил усы и кивнул.

– Давно пора, – проворчал Илья с ручкой в зубах.

Я схватила в охапку свои наряды и протиснулась вслед за румяной парочкой в подсобку, из которой был выход на склад. По кривым рядам вешалок в самом конце сразу стало понятно: сегодня все пошло не по плану. Свалив свою одежду поверх кучи разномастных чехлов, я прошла вглубь и осмотрелась. Сортируют по составу сразу на приемке, ожидаемо. Шерсть, шелк, синтетика, «ювелирка» – видимо, о кокошниках и прочих инкрустированных изделиях, но начиная с середины помещения очелья уже перемешались с галстуками, а сарафаны болтались на одной вешалке по три.

Неужели он сам все это сортировать собрался?.. Тут для знающего работы немало, для экономиста и вообще кошмар. Я на некоторых бирках даже не помечала, что ратин – это шерсть, а фуляр – шелк. Вроде как бизнес есть бизнес, и хоть немного разбираться в основах не помешает, но на приемку он даже не смотрел. Я шагнула обратно в зал и замешкалась. Такой бардак… И почему нельзя было потратить лишние пару минут и сразу развесить все нормально? Опять имидж? Конечно, лучше тут до утра торчать, чем заставить клиентов прождать лишние пять минут.

Я плюхнулась на складной стул у стены и достала смартфон. Коляда наступает, я же не могу просто отвернуться и оставить людей в беде. Весь следующий год тогда через пень-колоду пойдет.

И сколько можно отпрашиваться? Будет Олег дальше ерепениться – я поступлю как считаю нужным, только он об этом не узнает!

Я написала Третьяку длинное сообщение с просьбой забрать у этого мохнатого телефон и ключи от машины, наплела про скидку постоянным клиентам и почти не соврала о предложении работы и связях в «Золотом веретене». В ответ мне пришло только короткое: «С тебя генералка».

И вот вроде бы я хочу остаться и помочь, а за это мне придется еще и квартиру дополнительно драить! И где справедливость?.. Хотя сейчас этого попробуй усмири. Ну не будет же он трезвонить начальнику с претензиями – никто меня тут насильно не держит…

Я на всякий случай отключила звук на телефоне, вышла в зал и окликнула корпящего над кассой парня:

– Илья Всемилович, когда погрузка?

– Завтра в десять, – буркнул он и медленно поднял взгляд от книги. – Еп. Забыл! Погоди, сейчас такси закажу, – полез он за телефоном.

Забыл? О чем? Что я все еще здесь?!

– Погодите, я могу помочь с сортировкой, вроде ничего сложного.

– Нет. Там до утра возни, я отпросил тебя только на три часа, и так задержалась.

– Мне вообще-то не десять лет, – сообщила я.

Экономист на мгновение завис.

– Хорошо. Дай мне номер Олега, – махнул он телефоном перед моим лицом.

– Нет надобности…

– Давай. Нужно уважать родных, они переживают.

Я набрала номер по памяти и нахмурилась. Тихомир как знал, что телефоны – зло! В гробу я видела, как Олег ему трезвонит каждое наше свидание по десять раз.

– Алло. Олег Васильевич, это Илья. Да, из «Валька». Милослава Васильевна изъявила желание остаться и немного помочь нам на складе, и если вы не возражаете, мы бы с удовольствием приняли ее помощь. Да. Ну что вы, – усмехнулся он и смерил меня взглядом. – Потом доставим до самых дверей. Мне жаль, что мы воруем ее у вас в такое время. Да. Понял. С нас не убудет. Да. Трубку передать? Так… Понял, хорошо. С наступающим!

Илья положил телефон и вновь согнулся над книгой:

– По-моему, сейчас меня проклянут.

– Ничего, на рассвете все смоет.

– Тоже верно. Я тебе доплачу. Давай, мне минут десять, и присоединяюсь.

Я повернулась к выходу.

– «Дело не в деньгах. Ты же знаешь», – постаралась я сказать по-своему, но все равно будто передразнила.

Хоть бы не расслышал!

Экономика головного мозга налицо. У таких вечно все покупается и продается, а ведь он должен лучше других знать, что самые дорогие вещи в его работе на самом деле бесценны. Это заговоры на лентах, отвары и чистейшие благословенные ткани. Ведь ни у одного жреца не получится повторить любовь матерей, в каком бы сане он ни был.

Я принялась развешивать пиджаки, шерсть к шерсти, и старалась не обращать внимание на мерещившиеся повсюду тени. Чур меня… Ночь Чернобога – самое время для самоотверженных добрых дел, ничего не скажешь.

Хорошо хоть не в сарафане явилась, а то его бы тоже пришлось сразу здесь оставить. Я стянула платок и повязала его бантом на хвост. Лоб взмок, но кучу обережного серебра я снять так и не решилась. Вроде бы как первый луч все исцеляет, однако лишний раз навью в дом тащить не хотелось.

Температура на складе уверенно держалась на восемнадцати градусах, но пот уже струился ручьями. Градусники были развешаны здесь на каждой стене, с решетчатого потолка шумела вентиляция, один раз даже удалось заметить под ним облако пара. Увлажнителей еще понатыкали… Подход, конечно, капитальный. И ведь зачем-то постарались. Вещи у них тут не залеживаются, а условия все равно для длительного хранения. Даже холодильник для шуб нашелся, да такой огромный, что у нас с мамой туда весь гардероб бы влез.

Дверь на склад со скрипом приоткрылась спустя «десять минут», которые растянулись на час. Даже неудивительно: когда своим делом занят, времени не замечаешь.

– Матрешка?

Я отвлеклась от перестегивания камзола, на котором кто-то ошибся пуговицами, и вышла в проход.

– Милослава, – сказала я, потирая лоб.

Илья натянул улыбку и кивнул. Ну да, теперь я больше на убитую трудом прачку похожа, чем на матрешку. В измятой шитой тунике, с обережными обвесами и с бантом на голове…

– Васильевна, я помню, – сказал он и принялся расстегивать рубашку. – Как у нас успехи?

– Нормально. С костюмами почти закончила. Блузы шелк готовы, сейчас пойду к «ювелирке» – там черт ногу сломит, можете браться за домашний текстиль.

– Отлично, это я люблю, – произнес он, закидывая свою измятую рубашку на вешалку.

Со стороны мы наверняка похожи на парочку осовремененных убитых трудом пахарей. Картина маслом: «Жатва двадцать первого века»!

Я вернулась к костюмной вешалке, закончила с камзолом и занялась сортировкой кокошников. Сегодня на приемке удалось оценить только штук десять, и все они были друг друга краше, но сейчас в руки попадались действительно выдающиеся вещи. Один из гребней даже напомнил мне Есин сарафан, и сердце подсказывало, что это одних рук дело. Снова ручки гребни, «тамбовские» кресты и хрусталики на серебряной нитке. Потрясающая работа. Жаль, мама не такой выдающийся рукодельник, и мои таланты скорее от отца, ведь тогда не лепили бы на меня обереги размером с голову.

– …ти Гамаюн. Птица веща-а-ая…

Я замерла и прислушалась.

– …воспой Гамаюн на белой заре-е, на крутой горе. Через море раздольное, через горы высокии-е…

Руки покрылись мурашками. Поет! Еще один музыкант не на ту дорожку встал, и сдалась ему эта бухгалтерия – талант же! Воздух вокруг будто завибрировал, через слово я даже улавливала гусли, которых здесь по понятной причине быть не могло.

Когда-то у меня была мысль идти в консерваторию, как Третьяк, но маме эта идея не понравилась. «Не бабское дело». Может, и не зря, ведь музыка нравилась мне не так сильно, как шитье. Да и заниматься ею надо все свободное время, Треня поначалу с балалайкой в руках даже спал.

– Не слышу! – прикрикнул Илья.

– То летела Гамаюн, птица вещая. Со восточной со сторонушки, бурю крыльями поднимая, – спохватилась я.

За песни мне как-то не доплачивают! Раскомандовался. Привычка уже?

– Как у реченьки быстрой Смородины, у бел-горюч камня Алатыря, во зеленом садочке на яблоне Гамаюн-птица присаживалась, – еще громче запел Илья Всемилович.

Волосы на голове будто зашевелились. Песня отражалась от голых стен, сливалась с мимолетным туманом под потолком и разливалась по всему складу. Да по нему консерватория плачет – такой обволакивающий бас, что я бы на слух дала этому мужчине лет пятьдесят, но никак не плюс-минус тридцать.

Я подпевала и даже не сразу заметила, что уже цепляю вешалки на стойки в такт. Даже самая простая песня несет в себе недюжинную силу, особенно когда исполняется с душой, а здесь и надрыв самый настоящий. Ночной, хриплый от усталости и давящего на мир перерождения. С песней сразу стало легче, ведь ночевать на складе в Карачун занятие малоприятное, не говоря уж о том, что я круто сглупила, когда начала с шелка и оставила тяжелые кокошники на десерт.

– Ничего не скрою, что ведаю…

Песня закончилась, но струны внутри продолжали звенеть и переливаться. Я знала немало песен, но все они были больше мужскими, а все, что предлагали исполнять женщинам, – было слишком уж частушечным и обязательно о суженом-ряженом. В голове тихо отзвенело, и уши будто заложило.

Я огляделась. Свет горел по-прежнему ярко, возня на другом конце складского помещения не заканчивалась, а с песней все равно было как-то спокойнее. Давно же я не пела… Надо бы вспомнить – глядишь, и строчка стелиться будет.

Я набрала в грудь побольше воздуха и тихо запела:

– Качнет колыбель тихо дрема Ночница. Коснется лба нежной рукой, уставшее солнце все ниже садится, скрываясь за Росью-рекой.

– И месяц уж по небу ходит высоко. Он млад нынче и златовлас, а зори его холодны и далеки…

– Но чем-то похожи на нас.

Кокошники закончились. Я села, спрятавшись за объемный стеллаж, и просто пела. Впервые за долгое время мне казалось, что некуда спешить, нечего желать и не о чем молить. Все вокруг просто текло, как эта колыбельная, тихо, трепетно и… бредово. Второй час ночи, я сижу в центре города на складе прачечной, мне подпевает какой-то экономист, а все равно кажется, что лучше и быть не может. Жизнь потихоньку складывается, теперь у меня даже Тиша есть, жаль только, так же расслабиться рядом с ним не получится.

Тихомир всегда напряжен, собран, и речь его слишком далека от песни. Резкая, отрывистая – она волнует, будоражит, заставляет думать и взвешивать каждое слово ответа. Параллельно приходится контролировать внутренний мир, который он слишком хорошо чувствует.

Я уронила голову на руки. Лучше бы не знала о его чуйке – жить было бы спокойней. Вечером воскресенья вернулась домой выжатая, как видавшая виды половая тряпка. Два дня практически непрерывного свидания, оказывается, тот еще труд.

– Там хитрые змеи, там вещие птицы… Там люди без песен и глаз.

– Они под полой прячут души и лица…

– Но чем-то похожи на нас.

Я глянула на часы. Пора бы закругляться: спать осталось всего ничего, к рассвету нужно успеть на набережную в первых рядах. Голова упала на холодную стену. Долго там ему еще?.. Пойти помочь скатерки сложить? И надо же так уважать своих клиентов. Теперь даже гордость берет – ведь я, можно сказать, хоть на денек, но стала частью этого семейного коллектива.

– Там дивные дивы да щедрые нивы, – тихо пел Илья, – любовь и красу берегли, чтоб снова рождались благи и счастливы.

– Все дети славянской земли…

Вибрация смартфона пилой врезалась в уши. Я дернулась и чуть не слетела со стула, перехватив подлетевший смартфон на лету:

– Алло!

– Утро доброе, – шепнул Третьяк. – Мила, если ты сейчас не занимаешь территорию на набережной, они сожгут тебя вместе с кругом Коляды…

Чего?..

Я оторвала трубку от лица и глянула на время.

– Твою… – взвыла я.

– И твою в том числе. Молись, Милослава. Тут генералкой не отделаешься. Мы только проснулись, и я сказал, ты уже ушла.

Треня положил трубку. Время семь двадцать.

Я подскочила и ломанулась сквозь вешалки. Илью Всемиловича удалось найти на полу, подпирающим стену. Он спал со скатертью в руках.

– Илья! – заорала я.

Он дернулся и чуть не упал. Сначала испуганно уставился на меня, потом на свои часы и подскочил.

– Бегом! Одевайся! – заорал он и кинулся в зал приемки.

Я трясущимися руками забросила скатерть на вешалку и выбежала следом.

– Оставь! – крикнул Илья, когда я схватилась за чемодан. – Потом заберешь. Куртку, бегом! – швырнул он в меня пуховик. – Давай, через склад!

Мы выбежали на улицу, и я сразу начала тыкать в иконку такси. Да мы сейчас черт уедем – весь город на набережную ломится!

Рядом завелась и пискнула машина.

– Прыгай! – Илья ткнул на черную «Волгу».

Он перелетел через капот и распахнул водительскую дверь. Ну конечно. Бизнесмен же, не первокурсник!

Я залетела на переднее сиденье, захлопнула дверь, и машина с ревом сорвалась с места.

– Колыбельная была не лучшим выбором! – хохотнул водитель.

– Не смешно!

У меня завибрировал телефон. Я откашлялась, набрала в грудь побольше воздуха и нажала на ответ:

– Алло?

– Милослава, – рыкнули в трубку, – а ты где?

– Еду на набережную места занимать. А что? – нагло соврала я, стараясь дышать потише.

– Да что ты?.. Как-то не слышал я, когда ты домой пришла.

– Ну так тише воды.

– Да? Ну сейчас посмотрим. Давай, занимай, чтоб в первом ряду.

Брат отключился.

Мне конец. Олег с семьей всегда в зале ночуют, потому что больше никуда не влазят, Дан с женой занимают комнату Третьяка, который в такие моменты всегда спит в моей спальне на полу. И еще что-то про уборку говорит. Сам небось на диване разлегся и совсем меня не ждал! Додумался хоть видимость моего появления создать?!

– Теперь давай, Милослава Васильевна. Мне нужно подготовиться, шею мне свернут или помилуют? – посмеиваясь, уточнил Илья.

– Если я успею занять место, помилуют, – прошипела я.

Машина завизжала.

– Пристегнись.

Я натянула ремень, но спустя пять минут он стал бесполезным аксессуаром, потому что мы встряли в полыхающую красными огнями пробку. Илья несколько раз пытался вырулить, свернуть в объезд, однако крайнюю полосу для общественного транспорта на сей раз даже лентой отгородили. И откуда пробка собралась так рано?! Да мои доберутся до набережной быстрее нас!

– Гадство! С местами вопрос, конечно, – Илья стукнул по раскрывшимся картам навигатора на панели. – Авария. Можем рискнуть и подождать, а можем съехать и в объезд – тогда наверняка успеем к рождению. Что решаем? – обернулся он ко мне.

– Ждать слишком рискованно?

– Я бы дал восемьдесят процентов, что не рассосется до рассвета. Предлагаю в объезд.

– Д-давай!

Еще двадцать минут мы тащились до перекрестка. Я старалась не тратить время на истерику и привести себя в порядок, хотя в боковое зеркало явных намеков на тяжелую ночь рассмотреть не могла. Платок накрутить – и будто только родилась…

Мы съехали с главной дороги и понеслись через дворы, только, к сожалению, оказались в городе не самыми умными, и теперь меня волновал не столько гнев брата, сколько вероятность вообще пропустить первый луч. Для всех нас это было равносильно пропустить единственную «баню» для души в году, а у меня там явно немало бесов накопилось.

В следующий раз Олег позвонил через полчаса. По гулу вокруг было понятно, что они уже в автобусе.

– Мила. Только не говори, что ты на такси поехала?..

– Н-да…

– Вот дуреха! Стоишь сейчас в пробке на проспекте?

– Да.

– Выходи и иди на ближайшую остановку. Там поцеловались на все три полосы, это надолго!

– Хорошо!

Я убрала телефон и прикрыла лицо. Успеем. Мы успеем. Тут ехать-то осталось.

Машина подскочила, и Илья съехал на заснеженную клумбу.

– Черти что! – выругался он, выруливая обратно на дорогу. – Спокойно, Милослава Васильевна. Успеем.

Я взвыла и сбросила входящий от Благаны. Через пять минут позвонила Ольга, но я боялась рта открыть, чтобы не сорваться в истерику. Бедный виновник аварии, если на нем меньше ста килограмм обережного серебра, этот год для него обречен на провал под тяжестью тысяч проклятий. Я бы на его месте уже бросила машину и бежала к реке ловить первый луч, чтобы все это снять. И вероятно, так сейчас и происходит, ибо проспект встал намертво!

Когда мы залетели к переполненной парковке у набережной, до рассвета оставалось десять минут. Илья открыл дверь и высунулся.

– Выходим! – выдернул он ключи.

Собрался автомобиль прямо посреди дороги бросить?! Я выбежала и огляделась. Пассажиры машин позади выскакивали прямо на ходу, оставляя транспорт кто где. Ладно, сейчас всех вылечат…

Мы побежали через кусты напрямик, но даже в еловой роще уже было не протолкнуться.

– Давай сюда, – Илья потянул меня в сторону, поглядывая на часы. – Все, стоим. Две минуты.

Мы протиснулись к дороге. Я встала на носки. И почему я не такая же здоровая?! Здесь меня только тенью восхода укроет. Уже что-то, но веселого мало…

Илья резко сел, уткнувшись коленями в грязный снег, и постучал себя по плечам.

– Залазь!

– Ч-чего?..

– Давай, матрешка, иначе не увидишь ничего!

По толпе прокатилось громогласное «восемь». Я же в тунике… Да и черт бы с ним!

Я перехватила сумку и быстро забралась на широкие плечи. Шесть. Илья встал так резко, что мы бы повалились назад, если б нас не подпирали со всех сторон. Кто-то позади раздосадованно ругнулся, и я прижала разгоряченное ожерелье с оберегами к груди. Не хватало еще сразу после очищения проклятье заполучить! Зато теперь даже река видна…

Три.

– Тебе видно?! – Я пригнулась.

– Видно!

Один.

Весь город провалился в трепещущий вакуум. Я задрожала и вытянула перед собой обе руки.

Горизонт моргнул алой вспышкой, и от кончиков пальцев по всему телу пронеслась волна жара. Толпа вокруг радостно закричала. Ни один восход не сравнится с рождением нового Солнца, и в груди разгоралось благословение, которое я не могла сравнить ни с одним другим. Слишком горячо, слишком ярко. Наверняка сказалась предшествующая Коляде встряска, но мне было так радостно, что я впервые кричала от восторга вместе со всеми, как беззаботный новорожденный ребенок.

Сегодня счастье витает в каждой частичке, и его ничем не спугнешь.