Ежедневный ужин в шесть часов вечера все четыре месяца был для Паулы отрадой, сравнимой с погружением в ванну с приятной тёплой водой. Еда – просто объеденье! Самая любящая бабушка в мире каждый вечер готовила что-нибудь вкусненькое. Некоторые блюда были для Паулы хоть и в новинку, но такими аппетитными, будто самая любящая бабушка в мире готовила специально под её вкус.

За ужином они немного разговаривали, а после еды играли в удивительные настольные игры, которые Кариссима доставала из шкафа. Каждый раз разные.

И вот настал её последний день в крепости Фортиссимо. Паула грустила, потому что знала: больше таких вечеров не будет. Если их замысел удастся, если Паула победит на мельнице Времени чудовищного кракена, то снова проснётся на пляже в Новой Зеландии со своей семьёй.

– Я ведь всё забуду, когда проснусь в Новой Зеландии двадцать седьмого августа, да? – спросила Паула, вяло ковыряясь в еде. – В смысле, я стану тем человеком, которым была двадцать седьмого августа? А двадцать седьмого августа я не знала о вашем существовании.

– Нет, – ответил Баддабамба. – Ты действительно вернёшься в собственное прошлое. Но всё, что мы пережили вместе, останется с тобой. В твоей голове. В твоих мыслях. В твоём сердце. Это случилось. И останется случившимся.

– Это хорошо, – улыбнулась Паула.

– Опыт подобен горящему факелу, – вступила в разговор Бабушка джунглей. – Его не затушить. Даже холодной рукой забвения. Взять хоть тот день, когда я нашла Баддабамбу…

– Нашла?

– Да.

– Я думала, что Баддабамба и Анна Белла всегда здесь жили! Как и ты, Кариссима!

– Нет.

– Как же ты нашла Баддабамбу?

– Однажды вечером, выйдя за ворота, я чуть не споткнулась о соломенную корзину. В ней лежал малыш, маленький, крошечный малыш-обезьяна. Новорожденный детёныш гориллы, максимум две недели от роду. Он сладко спал, засунув большой палец в рот и причмокивая. Я внесла корзину в дом и завернула малыша в одеяло. Он открыл глаза и улыбнулся мне. Этот взгляд я никогда не забуду, Паула. Я улыбнулась в ответ. Малыш был очень милым, с глазками-пуговками. Я сразу поняла, что выращу его, воспитаю, приму как собственного ребёнка. Так и случилось.

Паула сияла.

– Но кое-что меня удивляло, – продолжила самая любящая бабушка в мире, – и поначалу очень беспокоило.

– Что?

– Малыш не рос.

– Как так?

– Он не вырос ни на миллиметр. При этом хорошо и разнообразно питался. Пил молоко, ел злаки, бананы и другие фрукты. Но не увеличивался. Совсем. Даже на волосок! И при этом казалось, что малыш не становился старше, не обучался и не развивался. Так и оставался крошечным вечным ребёнком – к счастью, очень смирным. Любил сосать палец. Это его успокаивало. Он прекрасно успокаивал себя сам. Я, конечно, тревожилась, но ничего не могла поделать. Малыш оставался маленьким.

– Ты дала ему имя?

– В корзине лежала записка с одним-единственным словом: «Баддабамба». Я подумала, что это его имя, поэтому так и назвала его.

– Значит, ты Баддабамба как мама?

– Не торопись, Паула, – сказала Бабушка джунглей, немного погрустнев при слове «мама». – История не закончена.

Паула обратилась в слух.

– Я брала маленького Баддабамбу на пляж заниматься гимнастикой и метать тигров. Носила его в большом рюкзаке-кенгуру. Баддабамба внимательно смотрел по сторонам, если не спал. А спал он много и часто. С девяти до двенадцати часов утра я с ним дурачилась, превратившись в самую сумасшедшую бабушку. Каждый день. Баддабамба любил это время. Он много хохотал, смеялся, хихикал. С двенадцати до трёх часов дня я рассказывала ему всё, что знала. Говорила без умолку, делясь с ним всем: знаниями и вопросами, которыми задавалась самая умная бабушка в мире. Баддабамба в эти часы всегда бодрствовал. С трёх до шести часов я растворялась в море печали, мы с Баддабамбой обнимались, и он утешал меня, Паула. В эти три часа он всегда был рядом со мной, мой Баддабамба. Вечером, с шести до девяти, я все три часа дарила ему свою любовь. А затем мы засыпали, взявшись за руки. Так прошло года два. Чудесное время!..

Кариссима фон Хронос подняла взгляд на Баддабамбу, но тот смотрел в другую сторону. У Паулы на глаза навернулись слёзы, и она быстро их смахнула.

– А затем на нас напали! – вдруг выпалила Кариссима.

– Кто? – испугалась Паула.

– Хуббанезцы.

– Кто такие хуббанезцы?

– Наши худшие враги.

– Почему?

– Без понятия. Знаю только, что они враги. Они пришли и разграбили мои поля и угодья. Приставили лестницу к частоколу и забрались к нам в крепость. Они уничтожили… – Кариссима всхлипнула. – Уничтожили моих друзей – четырёх серых кротов, которые меня охраняли. А я смотрела в окно, совершенно бессильная. Я стояла здесь с маленьким Баддабамбой. Было четыре часа дня, и…

– Как выглядят хуббанезцы?

– Уродливо. Это обезьяны. Огромные обезьяны. Человекообразные. Они ходят на двух ногах, с гордо поднятой головой. У них круглые, горящие ненавистью и гневом глаза.

– Это гориллы? Как Баддабамба?

– Нет, не гориллы. И не шимпанзе. Они – совершенно особый вид человекоподобных обезьян. Хуббанезцы. Они большие и сильные. И вся банда – их около двадцати – вооружена мечами, луком и стрелами. Они носят одежду, чёрные кители. Хотя нет, это, скорее, чёрные рясы, как у монахов, длинные, до земли, с вышитым на груди пауком. Они подпоясываются верёвками. А за пояс затыкают ножи, кинжалы и мечи. Эти обезьяны громкие и опасные, и если хотят – они убивают. Вместо носа у них одна большая круглая дыра посередине лица, прикрытая зеленоватой кожей, которая поднимается и опускается, когда они дышат или принюхиваются. А на подбородке третье ухо, которым они умеют крутить. От них ничто не укроется.

Паулы вздрогнула.

– И что случилось потом? – спросила она, потерев нос ладонью.

– Как я уже сказала, всё произошло в четыре часа дня. Я была самой грустной бабушкой в мире. Ах, если бы они напали ранним утром! В шесть или семь часов, когда я самая сильная бабушка в мире! Но увы. Меня, самую грустную бабушку в мире, будто парализовало. Я ничего не могла сделать. Хуббанезцы тем временем ринулись к дому через луг. И тут раздался голос. Незнакомый голос. Голос малыша, который сидел у меня на руках и тоже смотрел в окно. Голос Баддабамбы.

– Он умел говорить?

– Да. Прежде он никогда не говорил, но, как видно, хорошо слушал. И учился. Делал это про себя. Впитывал всё, что я рассказывала. В первый раз открыв рот и обратившись ко мне с первыми в своей жизни словами, он говорил идеально, без единой ошибки. Он произнёс одну-единственную фразу.

– Какую?

– Баддабамба сказал: «Нужно укрыться в убежище».

– Что за убежище?

– Оно там! – Бабушка джунглей указала на пол. – Под столом спрятан люк. За ним находится убежище, где легко поместятся четверо. С тайной вентиляцией и запасом продуктов на четыре месяца.

– А что случилось дальше?

– Мы с Баддабамбой спрятались в убежище.

– Хуббанезцы не могли выломать люк?

– Нет. Он запирается изнутри на большие железные засовы. Снаружи их не вскрыть. В убежище безопасно. Там, под домом, мы оплакивали наших погибших друзей-кротов. Самая грустная бабушка в мире была ещё грустнее, чем раньше.

– Сколько же вы там просидели?

– Четыре недели.

– Ничего себе! Так долго?

– Да. Сначала я хотела дождаться шести часов утра, вылезти из убежища и прогнать хуббанезцев. Для самой сильной бабушки в мире это не проблема. Через окно я видела пятнадцать-двадцать этих обезьян, вооружённых до зубов! Ладно, возможно, я с ними справилась бы. Самая сильная бабушка быстрая и проворная благодаря мускулам, которые появляются каждое утро. Но я решила не выходить из укрытия и пробыть здесь как можно дольше.

– Почему?

– Потому что волновалась. Волновалась за Баддабамбу. Понимаешь? Ну, выскочила бы я из укрытия и бросилась на хуббанезцев. А вдруг один из них прыгнул бы в бункер у меня за спиной и убил маленького Баддабамбу? Нет, нет, это немыслимо. Поэтому я осталась внизу.

– А потом?

– Что ж, потом я очень боялась.

– Но ведь в убежище безопасно?

– Да, я так думала, пока сверху не раздались тяжёлые шаги хуббанезцев. Эти обезьяны были в сапогах, деревянных, которые грохотали по полу. Я услышала их дьявольский рёв. Крики. Их кличи: «Хубба-а-а! Ху-у-у!» Они заколошматили по люку мечами, и я испугалась, что они вломятся к нам в бункер.

– И? У них получилось?

– К счастью, нет. Люк тяжёлый, железный. Я сидела внизу, держа на коленях Баддабамбу, который смотрел на меня. «Почему ты вдруг научился говорить, Баддабамба?» – спросила я. Он ответил: «Я давно умею, просто не говорил». Как странно звучали эти слова из уст крошечного малыша! «Почему же ты не разговаривал со мной?» – удивилась я. «Потому что мне было не нужно», – сказал он. «Почему ты не растёшь?» – допытывалась я. Он повторил: «Потому что мне не нужно». «Почему не нужно?» – не поняла я. «Потому что ты была рядом, мама», – объяснил он.

Бабушка джунглей умолкла, протерев глаза.

– Это был первый и единственный раз, когда он назвал меня мамой.

Она снова попыталась поймать взгляд Баддабамбы, но тот отвёл глаза. Встав, горилла распахнул дверь и молча вышел из комнаты. Сердце у Паулы заныло.

– Почему он ушёл? – спросила она.

– Ах, – вздохнула Кариссима. – Иногда воспоминания ранят, понимаешь?