Для узаконенного изъятия имущества обвиняемого есть специальный механизм – арест имущества и последующее обращение его в доход государства (конфискация или штраф) или в счёт требований потерпевшего по гражданскому иску. Но это целая процедура (ст. 115 УПК): описи-протоколы, судебное заседание, обоснование как следователем, так и судом того, почему имущество надо арестовать, как оно связано с преступной деятельностью, чьё оно и откуда взялось. Поэтому иногда делают проще.

Приём: во время обыска, осмотра места происшествия, личного досмотра изымают что-то ценное (деньги, технику, «ювелирку»), не особо разбираясь, кому ценности принадлежат. Мотивация в протоколе указывается просто – «может иметь значение по делу, вероятно добыто в результате преступления». Далее всё изъятое приобщается к делу в качестве вещественного доказательства. Ценности хранятся при деле, и никто их арестовать не просит (а зачем все эти судебные процедуры). В доказывании они никак не используются, реального значения для дела не имеют. А потом собственник вещдоков может никогда больше их не увидеть.

Проблема здесь в том, что отдельно оспорить действия следователя, признавшего какие-то ценности вещдоком, нельзя – он сам решает, что имеет значение для дела, а что нет. Ну что ж, значит, надеемся на суд, уж он-то должен разобраться, где чьё имущество и что делать с вещдоками (ч. 1 ст. 81 УПК).

Строго по закону суд при вынесении приговора может конфисковать вещдок, но для этого нужно мотивировать его связь с преступлением (п. 10.1 ч. 1 ст. 299 УПК). Если не конфискует, то вещдок надо вернуть владельцу либо уничтожить.

Казалось бы, проблемы нет – ну изъяли временно деньги/ценности, но ведь вернут же, да?..

А теперь о том, как может быть в реальности.

• Про вещдоки забывают – суд в приговоре решает вернуть их по принадлежности, но на том история и заканчивается. Следователь не реагирует (или уволился), жалобы-заявления влекут лишь бесконечные отписки. Начинаем судиться – никто иск, конечно, не признаёт, начинаются «отмазки» (ничего не знаем, у нас нет, владелец не тот и прочее). То есть, казалось бы, автоматический возврат своих ценных вещей превращается в нервотрёпку с непонятным результатом (а ведь решение суда нужно ещё исполнять). Особых правовых проблем иск с требованием возврата ценностей или компенсации их стоимости не имеет, но сам процесс…

Зачем это нужно тому же следователю? Да просто насолить обвиняемому. Реальный пример: следователь изъял дорогой ноутбук, ничего в нём не нашёл, но отдавать владельцу отказался. После вынесения приговора началась вышеописанная история, в результате которой выяснилось, что следователь уволился и уехал «на юга», ноутбука физически нигде нет, да и вообще не понятно, какой ноутбук пропал, стоимость тоже не понятна и судиться с МВД слишком муторно. Так и пропал вещдок.

Что делать в таком случае: следить за детальным описанием изымаемой ценности (реквизиты техники, состояние, внешнее описание). Эти ценности, возможно, придётся выцарапывать обратно, и тогда возникнут вопросы с определением стоимости, идентифицирующими признаками. Также нужно просить следователя вернуть нажитое непосильным трудом (ст. 82 УПК) – пусть отказывает, но пусть и оставляет дополнительный процессуальный след, объясняет, почему ценности нужны ему в доказывании, почему нельзя вернуть.

• Суд в приговоре обращает взыскание на вещдоки. Логика простая: деньги/ценности взяли у обвиняемого на обыске, так отберём их у него в счёт гражданского иска или штрафа.

Это нарушение – нельзя обойти процессуальное звено ареста ценностей или решения об их конфискации.

Пример: в деле о краже при обыске в квартире обвиняемой изъяли найденные деньги. Украдены они или нет, не понятно, но лежат на открытом месте, надо брать. Признали их вещдоками, но не арестовали. При вынесении приговора их «экспроприировали» в счёт уплаты штрафа. Однако ч. 3 ст. 81 УПК не предусматривает такой вид решения для определения юридической судьбы вещественного доказательства. Приговор отменён в этой части (Кассационное определение Седьмого кассационного суда общей юрисдикции от 28.11.2024 по делу № 77–3591/2024).