Назавтра же я проверила силу своего влияния на Лоту, после чего стала терпимее к жалкой старой деве, ибо все мои доводы и уговоры, горячо поддержанные влюбленным капитаном Холбруком (мы втроем гуляли в роще целое утро), оказались бесполезны.

– Я уверена, что для моего здоровья ничего не может быть лучше «Апельсиновых кущ», – решительно заявила Лота. – И я останусь здесь, пока мой врач не посоветует отправиться в Варезе или обратно в Англию. По-твоему, Хелен, я потратила годовой доход на эту виллу, чтобы сбежать? Разговоры о том, что «Кущи» таят опасность, надоели мне до смерти. Сначала тетушка все уши прожужжала, потом капитан Холбрук завел ту же песню, теперь вот мотив подхвачен юной Хелен. Вилла, сад и рощи изумительны, и я отсюда не уеду.

– Но ведь ты здесь несчастна!

– Кто тебе сказал, что я несчастна?

– Это написано у тебя на лице.

– В «Кущах» мне не хуже, чем было бы в любом другом месте, – упорствовала Лота. – И я здесь останусь.

Замолчав, она стиснула зубы, и на лице ее появилось выражение гневной непреклонности, доселе мне не знакомое. Казалось, моя подруга противостоит чему-то, отрицает некий факт. Лота резко поднялась (мы сидели на берегу реки, в гроте; неподалеку, возле водопада, сохранились руины мельницы, на которой некогда получали оливковое масло) и быстрыми шагами начала мерить пространство у самой воды. Она хмурила брови и что-то бормотала себе под нос, но я разобрала одно слово – «остаюсь!».

После этого утра – печального, даром что жить в таком климате и среди таких картин природы – блаженство уже само по себе, я имела немало серьезных разговоров с капитаном Холбруком, который являл собой эталон преданного обожателя и приходил в «Кущи» ежедневно. Капитан Холбрук сообщил мне все, что было известно об особняке, ибо еще раньше употребил немало сил в попытках найти причину плачевной перемены с Лотой. Причина могла крыться и в самом доме, и в окрестностях, однако изыскания почти не дали результатов. С «Апельсиновыми кущами» призраки не ассоциировались – капитан не слышал ни единой зловещей легенды. Лишь старик врач, итальянец, который всю жизнь прожил в Тадже и знавал самого Руффини, приподнял завесу таинственности. Оказалось, на вилле и впрямь нечисто: некая сила тяготеет над каждым владельцем «Апельсиновых кущ», которому взбрело там поселиться. И так было со времен первых хозяев виллы.

– Владельцы «Кущ» несчастливы. Да, сударь, несчастливы: порой вянут и умирают.

– Вы говорите о недужных, которые прибыли на юг, чтобы дожить здесь последние месяцы?

– Вовсе нет. К примеру, дедушка синьорины: он казался вполне здоровым, когда приехал в наши края. Правда, в его возрасте здоровье может резко дать сбой – тут нет ничего особенного. Зато были другие случаи, еще до синьора Хаммонда, случаи увядания и смерти куда более трагические и даже в определенном смысле таинственные. Жаль, что синьорина потратила на виллу столько денег.

– Что значат деньги, если она просто уедет отсюда?

Она не желала уезжать – в этом была вся трудность. Она оставалась невосприимчива ко всем доводам своего возлюбленного. Она покинет «Кущи» в апреле, когда на юге Италии заканчивается сезон; уговоры и горячие мольбы капитана Холбрука не побудят ее уехать ни на неделю, ни даже на день раньше, чем предписывает врач.

– Я стану презирать себя, если дам слабину и сбегу, – заявила Лота, мне же в этих словах почудилась разгадка, ключ к ее упрямству. Лота, решила я, готова сделать из себя мученицу, лишь бы не поддаться ужасу непонятной природы, который преследует и губит ее.

Свадьбу назначили на июнь, так что Джордж Холбрук убеждал теперь Лоту на правах будущего супруга, но, уступчивая во всех остальных вопросах, она становилась непреклонна, когда речь заходила об отъезде из «Апельсиновых кущ». Пылкие мольбы жениха трогали ее ровно в той же степени, что и тетушкин лепет, то есть не трогали вовсе.

Я начала осознавать, что дело безнадежное, когда вполне убедилась, что здоровье Лоты находится в прямой зависимости от того, насколько скоро она покинет «Кущи». Нам оставалось ждать апреля, уповая на лучшее, если мы еще могли питаться упованиями. При первой возможности я открылась доктору-англичанину, однако он, человек явно неглупый и дружелюбный, высмеял саму мысль о влиянии потусторонней сущности.

– Санитарный врач – в чьем профессионализме я не сомневаюсь – заключил со всей ответственностью, что дом не опасен для здоровья, тем самым подтвердив его пригодность для мисс Хаммонд. Атмосфера в доме идеальная, климат в окрестностях Таджи – просто мечта. Пока весна не вступит в свои права, глупо везти мисс Хаммонд хоть в Варезе, хоть в Англию.

Что могла я возразить этому знатоку местных особенностей? Случай Лоты не представлял ни научного, ни корыстного интереса; доктору незачем было удерживать ее. Он осматривал Лоту изредка, зато часто появлялся в «Кущах» в качестве гостя, и многие приятные знакомства состоялись с его подачи.

Я пошла дальше: спросила о комнатах, которые выходят окнами на склон, тех самых, где в семнадцатом и восемнадцатом столетиях был монастыркий лазарет.

– Уж наверное, там сыро и холодно, доктор?

– Сыро – о нет! Холодновато – пожалуй. Здесь, на Ривьере, все комнаты окнами на север довольно прохладны, и этот контраст – от тепла к холоду – опасен сам по себе. Но в бывшем лазарете никто не живет, а значит, и говорить не о чем.

– Разве мисс Хаммонд не бывает в северной части дома?

– Нет, конечно. Более того: мисс Элдерсон сказала, что коридор, разделяющий две части, заперт, а ключ имеется только у нее. Кажется, сия достойная леди считает, будто в монашеских покоях обитают призраки, и мнит своим долгом держать их под контролем – совсем как припасы в кладовой.

– А вообще кто-нибудь там появлялся с тех пор, как пристроили фасадную часть?

– К северным покоям питал слабость мистер Хаммонд. В бывшей трапезной он устроил библиотеку – она и сейчас цела.

– Хотелось бы мне на нее взглянуть.

– Обратитесь к мисс Элдерсон.

Я обратилась к мисс Элдерсон, не теряя ни часу, едва только мы остались наедине. Мисс Элдерсон покраснела, замялась, принялась уверять меня, что в комнатах нет ничего интересного, но в конце концов прозвучало и признание:

– Ключ… гм… как бы… словом – он недоступен. Но я его не потеряла, не думайте; просто куда-то дела. Ключ обнаружится, когда я буду искать какую-нибудь другую вещь. Я ведь спрятала его в надежном месте.

Шутку о «надежных местах» мисс Элдерсон мы с Лотой давным-давно заездили – вот почему я почти отчаялась заглянуть в таинственные покои. Впрочем, не один час пробродив среди холмов, я пришла к подозрению, что о ключе, который «куда-то дела» простодушная мисс Элдерсон, может быть кое-что известно Лоте. Каждый день моя подруга исчезала на изрядное время; предполагалось, что она отдыхает в своей спальне, под пологом от комаров. Раз или два я стучалась к ней, не получала ответа и дергала ручку, но дверь оказывалась заперта и я уходила, уверенная, что Лота крепко спит. Теперь я была склонна думать, что Лота завладела ключом и по странному капризу удаляется, тайком от нас, на необитаемую северную половину дома – совершенно одна. Я отправилась на разведку на следующий день, до того, как нам подали ранний кофе с булочками, который мы, три незамужние дамы, вкушали на веранде, если погода была теплая и солнечная (а в Тадже почти все утра теплые и солнечные). Я обошла дом с тылу, но, увы, массивные ставни оказались закреплены изнутри, так что мне даже одним глазком не удалось заглянуть в комнаты. Окна же выходили прямо на крутой склон холма – следовательно, в комнатах царили полумрак и промозглость, и это в лучшем случае. Любопытство мое не получило удовлетворения. Решись я даже на взлом, моих сил не достало бы, чтобы преодолеть преграду в виде этих ставень. В отчаянии я дергала замки, но добилась толку не больше, чем если бы была мухой.