Лучшие комнаты в доме доктора были тщательно убраны и украшены к приезду сквайра Трегонелла. Эстер Раштон, обладавшая природной женской любовью к ведению домашнего хозяйства, пребывала в своей стихии: сновала по дому, мыла, чистила, вытирала пыль, готовясь к приему почетного гостя. В то суматошное утро она вдруг осознала, что весело напевает себе под нос: ее переполняло такое новое и сладкое чувство приятного ожидания. Эстер вздохнула с облегчением, узнав, что в этом большом пустом доме кто-то поселится. Доктор Каррик был настолько сдержанным и замкнутым, что девушке казалось, будто спустя три года жизни под одной крышей она знает его не лучше, чем в день похорон ее тетки. Она не могла пожаловаться на дурное обращение. Доктор никогда не позволял себе грубости, даже пребывая в не самом хорошем расположении духа. Он вежливо благодарил ее за все, что она для него делала, хвалил за экономность и мудрое ведение хозяйства, но при этом не проявлял ни малейшего желания поделиться с ней сокровенным, и Эстер казалось, что она совсем не знает, что у него на уме или на сердце, как если бы он был высечен из камня.

О своем новом пациенте доктор Каррик сказал лишь, что он богат, занимает высокое положение в обществе, поэтому его необходимо устроить в самых лучших комнатах, а его камердинеру подыскать место в помещении для слуг. Мысль о появлении в доме камердинера напугала Эстер больше, чем известие о высоком положении его хозяина.

К счастью, слуга мистера Трегонелла оказался не избалованным кокни, развращенным роскошью жизни в Олбани, а умным работящим парнем, который привык не только к тяготам пребывания на борту яхты своего хозяина, но и обладал талантами во многих областях, что делало быт эсквайра вполне комфортным. Он оказался первоклассным поваром и превосходным дворецким, и брал на себя те деликатные обязанности, с которыми было не под силу справиться служанке доктора Каррика.

Мистер Трегонелл провел в доме доктора неделю, и по истечении этого срока выглядел значительно свежее и бодрее. По утрам он бродил по окрестным скалам или ездил верхом по проселочным дорогам Корнуолла, днем читал, а вечера коротал в компании доктора Каррика и мисс Раштон. Он много чего повидал на своем веку, посетил разные города и был весьма образован. Эстер, которой интеллектуальные беседы были в новинку, слушала его с неизменным интересом и даже восхищением. Впрочем, стоит отметить, что гость никогда не рассказывал о себе.

Неделя подошла к концу, но мистер Трегонелл не выказал ни малейшего желания вернуться в поместье. Теперь он твердо уверовал в силу «животного магнетизма»[54]. По ночам в тишине его спальни доктор упражнялся в своем могущественном, но при этом кажущемся простым искусстве. Легкое нажатие руками на плечи пациента, мистические пассы перед подернутыми поволокой дремы глазами, и чары начинали действовать. Сначала все тело пациента окутывало неведомое доселе тепло, он ощущал покой и легкость, затем отяжелевшие веки непроизвольно опускались, пациент становился безвольным, и наступал глубокий, долгий и спокойный сон, который приносил исцеление телу и разуму.

Об этом лечении не знал никто, кроме доктора и пациента. Слуга мистера Трегонелла Дэвид Скелтер никогда не был близок со своим господином, отличавшимся весьма независимым нравом. Его комнатка находилась на верхнем этаже дома, вдали от покоев хозяина, и, приготовив его спальню ко сну, он не видел своего господина до самого утра.

Представления Эстер Раштон о лечении пациента тоже были весьма расплывчатыми. Доктор Каррик сообщил ей лишь то, что мистер Трегонелл нуждается в отдыхе и покое.

Проходили дни, и жизнь Эстер заиграла новыми красками благодаря присутствию в доме такого умного и утонченного джентльмена, который относился к ней как к равной по уму и интеллекту и открыто разговаривал с ней на разнообразные темы, не касавшиеся, впрочем, его личной жизни. Эстер многое узнавала из этих бесед, но о нем самом не знала практически ничего.

Весна неумолимо теснила зиму. Неистовые мартовские ветра сменились ласковыми апрельскими бризами. Дом доктора окружал неухоженный сад, в котором предыдущие поколения владельцев год за годом высаживали незатейливые цветы, не нуждавшиеся в особом уходе. Все здесь пребывало в ужасном состоянии, но лишь до тех пор, пока за работу не взялась Эстер. Уход за садом стал для нее источником особой радости. По утрам она хлопотала по хозяйству, а в погожие деньки подолгу пропадала в саду, подставив весеннему ветерку очаровательную юную головку и натянув на свои ловкие маленькие ручки толстые садовые перчатки. Она копала, пересаживала, полола, обрезала, подстригала с таким мастерством, что ей позавидовал бы даже опытный садовник. Труд в Сент-Хилдред был дешев, и за шесть пенсов в неделю она вполне могла нанять мальчишку, который косил бы траву и примерно раз в неделю разравнивал посыпанные гравием дорожки, только вот доктор вряд ли одобрил бы такую расточительность.

Окна гостиной мистера Трегонелла выходили в сад, и как-то утром в конце мая он отложил книгу и спустился вниз, чтобы присоединиться к Эстер, копавшейся в розарии.

– Похоже, вы очень любите свой сад, мисс Раштон.

Густая мягкая трава приглушила шаги, и его появление застало Эстер врасплох. Лицо ее залил густой румянец, а рука с ножницами слегка задрожала.

– Как вы меня напугали! – воскликнула девушка. – Вы даже не представляете, насколько сложно прививать черенки.

– Чем-то напоминает хирургическую операцию. Это доктор Каррик вас научил?

– Доктор Каррик! – рассмеялась девушка. – Да он не отличит розу от одуванчика, если, конечно, они не потребуются ему для приготовления какого-нибудь лекарства. Нет, всему этому меня научил милый старый глухой садовник из Хартфордшира, но это было много-много лет назад.

– Много-много лет назад, – повторил мистер Трегонелл. – В этих словах словно заключена целая вечность. Сколько же веков вы живете на свете, мисс Раштон?

– Вообще-то мне всего двадцать пять, – с улыбкой ответила Эстер, – но я ощущаю себя ужасно старой. Очевидно, это потому, что на мою долю выпало немало горя. Нет, я вовсе не жалуюсь, с моей стороны это было бы очень дурно, ведь тетушка Хеджер и кузен Каррик относились ко мне очень хорошо. Просто так тяжело терять тех, кого любишь, на заре своей жизни.

– Это верно, – согласно кивнул мистер Трегонелл. – Я тоже пережил потерю, мисс Раштон. Именно она сделала меня тем, кого вы видите перед собой сейчас: человека без целей и стремлений, бродягу, дрейфующего на яхте, гонимой ветром и волнами, которого ничуть не заботит, прибьет ли его судно к какому-нибудь порту или же он сгинет в океане во время шторма, никому не нужный и никем не оплаканный. На вашу долю тоже выпал печальный жребий, верно?

– Я потеряла родителей, когда мне было двенадцать лет. Оба умерли почти одновременно. Мой дорогой любимый папа служил викарием в одной из деревень в Бедфордшире. Его унесла лихорадка, а вслед за ним и маму. Все это напоминало кошмарный сон. Они сгорели всего за неделю, и я осталась совсем одна с двумя могилами, а потом за мной прислала тетушка Хеджер, и я переехала жить к ней. Она уже тогда была очень больной и старой. Ее жизнь казалась одной долгой и непрекращающейся болезнью, и когда наступил конец, я опять осталась одна. Даже не представляю, что бы со мной сталось, если бы кузен Каррик не предложил переехать к нему и взять на себя заботу о его доме.

– Полагаю, вы очень привязаны к доктору, – произнес мистер Трегонелл, испытующе взглянув на девушку, словно хотел понять, не скрывается ли за этой подкупающей простотой что-нибудь иное и были ли отношения между доктором и его кузиной такими чистыми и лишенными всякого коварства, как казалось на первый взгляд.

– Он очень добр ко мне, – бесхитростно ответила девушка.

– И вы, без сомнения, очень его любите.

– Я люблю его настолько, насколько он мне позволяет. Он мой благодетель, и отсутствие почитания с моей стороны было бы проявлением черной неблагодарности. Я действительно очень ценю кузена за доброту, терпение, силу духа и профессионализм, вижу, как много хорошего он делает для людей, но при этом для меня остается таким же чужим, как и в тот самый день, когда я переступила порог его дома. Просто он привык жить один, и этого уже не изменить.

Эти слова заставили мистера Трегонелла призадуматься, и он вспомнил одно из высказываний Шиллера: «Бойся всего, в чем кроется неизведанное»[55].

Но должен ли он бояться доктора Каррика? И если да, то почему?

Единственное, чего мог хотеть от него доктор, это щедрой оплаты оказанных услуг и хвалебных отзывов благодарного пациента. Мистер Трегонелл уже выписал чек на сотню фунтов и с трудом уговорил доктора принять столь крупную сумму: судя по всему, тому и в голову не пришло использовать свое природное безрассудство в корыстных целях.

С того самого дня мистер Трегонелл взял за правило проводить время в саду в компании Эстер, с упоением орудовавшей садовыми ножницами или лопаткой. Он даже попытался предложить помощь, но девушка лишь рассмеялась в ответ, отказавшись от предложения столь неуклюжего помощника. Их отношения становились все более доверительными. Эстер рассказывала пациенту кузена о своем счастливом детстве и безрадостной юности, простодушно призналась в недостатке образования и горячем желании учиться, и это послужило причиной отъезда в одно прекрасное утро мистера Трегонелла к себе в поместье. Отобрав несколько учебников для Эстер, он приказал в тот же день отправить их в Сент-Хилдред в надежде, что эти книги непременно пробудят в ней интерес к обучению.

Время от времени, когда погожие майские деньки так и манили насладиться теплом, он уговаривал Эстер отправиться с ним на пляж, и они вместе бродили по изрезанной потоками воды песчаной отмели, собирали пучки разноцветных водорослей, наблюдали за черными бакланами, восседавшими на скалистых уступах, и слушали громкий и величественный глас океана. Такое времяпрепровождение было в новинку для простой и неприхотливой Эстер Раштон, но общение с пациентом доктора ничуть не изменило это свежее юное создание. Умненькая маленькая хозяюшка с прежним усердием исполняла свои многочисленные повседневные обязанности. Пытливая юная ученица, открывшая для себя мир знаний, садилась за книги лишь после того, как были сделаны все домашние дела.