В первые три года жизнь доктора Каррика в деревеньке Сент-Хилдред мало чем отличалась от той, что он вел прежде, и напоминала отчаянную борьбу за существование, когда денег едва хватало лишь на самое необходимое. Если бы не дешевые продукты и мода на простую жизнь без изысков, доктор едва ли смог бы выжить. Вскоре он заработал репутацию настоящего профессионала своего дела. Людям внушала доверие его суровая и бесхитростная манера держаться, темные глубоко посаженные глаза, бесстрастное бледное лицо и высокий лоб. Представители низших сословий его скорее уважали, нежели любили. А для обожающих охоту на лис сквайров и их простоватых жен он был слишком серьезен и мудр. К счастью и те и другие сошлись на том, что он очень умен, и к концу трехлетнего испытательного срока доктор Каррик наконец приобрел практику, позволявшую ему поддерживать на должном уровне свое небольшое хозяйство, содержать лошадь и раз в год баловать себя покупкой нового костюма.

Вряд ли это можно было считать большим достижением после двадцати восьми лет упорного труда и научных изысканий, и каждый, кто осмеливался посмотреть доктору в лицо, видел на нем печать разочарования жизнью. Окончательно и бесповоротно погрузившись в меланхолию, он не считал нужным что-либо менять. Когда дело касалось профессиональной деятельности, он предпочитал действовать быстро, решительно и напористо, дома же погружался в размышления или садился за учебники.

Эстер, или Этти, как ее ласково называли окружающие, оказалась настоящим сокровищем: ловко управлялась с большим, беспорядочно заставленным мебелью старым домом и содержала его в такой чистоте, что, казалось, он сверкает, точно новенькая булавка. Помогала ей в этом одна-единственная служанка – румяная, пышущая здоровьем корнуоллка, получавшая жалованье пять фунтов в год. Эстер удалось освежить старую мебель, по дешевке купленную доктором у своего предшественника, таким чудесным образом, что неуклюжие столы и стулья стали почти красивыми. Однако в спальнях с их низкими потолками, массивными каминами, огромными, скрытыми под балдахинами кроватями и тяжелыми занавесями из камчатного полотна царил такой сумрак, что прогнать его оказалось не под силу даже ее мастерству. Мрачная старая лестница и длинные узкие коридоры постоянно утопали в тени, навевая мысли о призраках. Доктор и снял этот старый дом потому, что он давно уже снискал славу прибежища привидений. Местные жители с опаской относились к разного рода слухам о потусторонних существах, поэтому арендная плата за этот дом оказалась смехотворно низкой.

Одним промозглым мартовским вечером к доктору Каррику прибыл вестовой передать приглашение к пациенту. Ночь выдалась слишком ветреной и холодной для долгой поездки по пустынной дороге, да и усталость сказывалась после напряженного рабочего дня, но фамилия больного – Трегонелл, произнесенная румяной служанкой, подействовала на него сродни заклинанию. Он тотчас же вскочил с кресла, отбросил в сторону книгу и вышел в тускло освещенный холл. Входная дверь была открыта настежь, явив взору доктора поджидавшего его посланца верхом на коне.

– Мистер Трегонелл вернулся в поместье? – спросил доктор Каррик.

– Да, сэр. Прибыл сегодня утром. Ему уже давно нездоровится, однако, несмотря на лихорадку, он оставался на своей яхте, пока не стало совсем худо. Бороздил море вдоль побережья Испании и южного берега Франции. Вчера мы высадились в Плимуте и приехали домой с ночным дилижансом. Он выглядит довольно скверно, вот и послал меня за вами.

– Немедленно отправлюсь в путь. Есть ли в поместье аптечка?

– Насколько мне известно, была, но вот имеются ли в ней какие-нибудь лекарства, наверняка не скажу.

– В таком случае прихвачу с собой все необходимое. Я скоро. Только оседлаю лошадь.

Поселившись в Сент-Хилдред, доктор предпочитал ухаживать за лошадью самостоятельно. Во всей округе не было более холеного и упитанного животного.

Поместье сквайра Трегонелла считалось едва ли не самым значимым на участке суши между Лендс-Эндом и Лизардом. Это был добротный старый особняк Елизаветинской эпохи с расположенными вокруг него живописными угодьями. Некогда многочисленное семейство Трегонелл сократилось до одного-единственного человека – тридцатитрехлетнего холостяка, который, если верить слухам, весело прожигал жизнь в Лондоне и других европейских столицах, загубив отменное здоровье и почти лишившись рассудка. Его редкие визиты в поместье всегда становились неожиданностью, и никто не знал, когда он появится там в следующий раз. Он никогда не оставался надолго, а если и задерживался, то не знал, куда себя деть. Неизменно избегая местного общества, он находил единственное удовольствие в путешествиях на собственной яхте. Владелец поместья слыл превосходным яхтсменом и, по слухам, успел много где побывать, начиная от мыса Старт и заканчивая Черным морем.

Доктор Каррик был наслышан о сквайре Трегонелле – последнем из старого доброго рода, представители которого носили плащи и мечи и неизменно участвовали во всех великих сражениях, начиная с Войны Алой и Белой розы. Он также знал, что Юстас Трегонелл считался одним из богатейших людей этой части страны: несомненно, ценный пациент для едва сводившего концы с концами доктора.

Часы на конюшне особняка Трегонелла пробили десять, когда доктор и грум въехали в ворота, по обеим сторонам которых возвышались каменные колонны, увенчанные гербом. В тусклом свете бледной луны, которая плыла в море облаков, окружавшая дом лужайка выглядела мрачной и безжизненной, а сам дом – угрюмым и неприветливым. Внутри царило такое же беспросветное уныние. Темные дубовые стены со старинными полотнами, покрытые ржавчиной доспехи, низкие потолки и скрытые в глубоких нишах двери не выдавали никаких признаков чьего-либо присутствия. Сам особняк выглядел именно так, как и должен был: домом того, кто не нашел и не надеялся найти счастье в родном гнезде. Старый слуга, отворивший дверь, провел доктора в большую комнату, заполненную полками с книгами. Мистер Трегонелл сидел у внушительных размеров камина, в котором преданные забвению поленья медленно превращались в серую золу. Рядом стоял низкий столик с настольной лампой, служившей единственным источником света и освещавшей лишь небольшое пространство вокруг, отчего утопавшая в тени комната казалась еще темнее.

– Добрый вечер, доктор, – довольно любезно произнес мистер Трегонелл, захлопнув книгу и указав доктору на кресло напротив.

Доктор заметил, что лицо, повернутое к нему, весьма любопытное. Руины всегда пробуждают интерес, а эта являла собой жалкое подобие самого красивого лица из тех, что когда-либо ему доводилось видеть: бледная, словно мрамор, кожа, глаза серые, но такого темного оттенка, что казались почти черными, широкий лоб, белизна которого казалась еще более ошеломляющей на фоне обрамлявших его густых черных волос, идеальные черты… и на всем этом печать глубокой меланхолии, той крайней усталости от жизни, что поддается лечению труднее, чем любая другая форма депрессии. Открытый лоб прорезали преждевременные морщины, щеки ввалились, поблекшие глаза выглядели изможденными. Если этот человек действительно был последним и единственным представителем Трегонеллов, то роду этому всерьез грозила опасность вымирания.

Доктор Каррик, пощупав пульс своего нового пациента, с минуту задумчиво смотрел на него в ярком свете настольной лампы, потом решил не проводить стандартный осмотр, а напрямик спросил:

– Что с вами происходит? Вы ведь знаете это, не так ли?

– Меня снедает беспокойство и вынуждает постоянно менять обстановку. Не поддающееся описанию отвращение ко всему, ненависть к любому месту на земле, ощущение, что я живу слишком долго, но вместе с тем пока еще не хочу умереть.

– Вы совершили типичную ошибку всех молодых людей, обладающих превосходной конституцией и немалым состоянием. Вы решили, будто и то и другое неистощимо.

– Я вел себя расточительно, но состояние не промотал, – чистосердечно признался мистер Трегонелл, – а вот со здоровьем, должен признаться, обошелся довольно дурно. В юности меня постигло огромное разочарование. Полагаю, вы слышали эту печальную историю. Я хотел жениться, но моя избранница, как считал мой отец, была мне совсем не ровней, но всегда превосходила меня во всем и стояла надо мной так же высоко, как и сейчас, когда ее безгрешная душа поселилась в раю. Отец подарил мне яхту, о которой я так давно мечтал, и отправил за границу, чтобы я излечился от своего наваждения. Я находил счастье в окружавшей меня суете и многообразии жизни, полагая, что со временем все наладится и вернусь домой, где любимая будет все так же мне верна, а отец наконец смягчится. Я писал ей из каждого порта, повторяя одни и те же строки. Нам нужно было лишь оставаться верными друг другу и дожидаться более счастливых дней. Если бы понадобилось, я готов был ждать до тех пор, пока моя голова не поседеет. Я отсутствовал целый год, скитаясь по миру, и потому не удивлялся, что мои письма оставались без ответа. Вернувшись в родные края, вместо любимой я нашел ее могилу, а впоследствии узнал, что мою славную девочку отправили в школу в Эксетере, где в качестве платы за обучение она вынуждена была выполнять тяжелую работу. Мои письма она не получала – они лишь сбивали бы ее с толку, сказала мне ее бабка, старая злобная карга. Я так же узнал, что мой отец попросту ее подкупил. Матери у моей любимой не было, а отец давно уж превратился в слабоумного пьяницу, так что воспитывала ее бабка – жадная до денег старуха. Вместе с моим отцом они убили ее, разбив мне сердце. Это и положило начало моей разгульной беспутной жизни, доктор Каррик. Не слишком веселая история, верно?

– Боюсь, самая обычная.

– Да, поломанные и искалеченные жизни не такая уж редкость. Ими изобилует Хеймаркет[53], за их счет процветают игорные дома и повышаются акцизы. После смерти отца я уехал в Лондон, оттуда – в Париж, а затем в Вену. В этих городах не осталось ни одного злачного места, которое бы я не посетил. Нельзя опустить пальцы в деготь и при этом не запачкаться. Нет, я не погряз в пороках, не опустился на самое дно и не наслаждался беспутством, как это случалось со многими из моих знакомых, но я прикоснулся к пороку, и эта грязь прилипла ко мне. Нет в мире такого удовольствия, в котором я находил бы хоть малейшее очарование. Я почти не сплю по ночам, а если и забываюсь недолгим сном, то мучаюсь от тревожных сновидений. Порой и вовсе вскакиваю от ужаса, который пронзает меня точно стрела, и чувствую, как волосы на голове встают дыбом, как у Иова, которого обуял леденящий душу страх.

– Так чего же вы боитесь?

– Безумия, – полушепотом ответил Юстас Трегонелл. – Оно не раз проявлялось в моей семье. Мой дед сошел в могилу, повредившись рассудком, и мне тоже, бывает, чудится, что я сам начинаю сходить с ума. Еще чуть-чуть – и свихнусь окончательно. Не раз случалось так, что, не в силах узнать в зеркале своего изможденного лица, я непроизвольно восклицал: «Это лицо безумца!»

– Вполне закономерный результат бессонных ночей и тревожных сновидений, – спокойно заметил доктор Каррик. – Знаете, неделя без сна – всего одна короткая неделя – может стать причиной расстройства психики. Конечно, это исключение, но тот, кто не имеет возможности хорошенько выспаться, всегда пребывает в дурном расположении духа и неважно себя чувствует. Вам просто необходим здоровый живительный сон, мистер Трегонелл, иначе ваши страхи могут стать явью.

– Так где взять пилюли, которые помогли бы мне его обеспечить? Я перепробовал, кажется, все, а от опия у меня начинается лихорадка и заснуть не удается вовсе.

– В вашем случае я не советовал бы употреблять опий.

– Тогда что вы мне посоветуете?

– Гипноз.

Мистер Трегонелл усмехнулся и с явным недоверием и даже презрением заметил:

– Я послал за врачом, которого, как я слышал, высоко ценят в здешних местах, и никак не ожидал увидеть…

– Шарлатана, – закончил вместо него доктор Каррик. – Да, я знаю, что гипноз приравнивают к спиритизму и прочим фокусам. Поразительное свидетельство невежества массового сознания во всех научных вопросах, выходящих за узкие рамки общепринятого мнения!

Доктор пустился в пространные рассуждения о целительных свойствах гипноза и рассказал пациенту об экспериментах доктора Эсдейла в одной из больниц Калькутты. Похоже, его теория была излюбленным предметом изучения мистера Каррика.

– А вам уже доводилось испытывать этот чудодейственный способ на ком-нибудь из своих корнуоллских пациентов? – поинтересовался мистер Трегонелл.

– Я не настолько глуп. Столетие назад гипноз приравнивался к колдовству и не менее сурово карался, сегодня же тех, кто его практикует, попросту называют шарлатанами. Я разговариваю с вами столь открыто, поскольку считаю вас здравомыслящим и просвещенным человеком.

– Считаете меня подходящим объектом для гипноза?

– Да, я уверен, что вы прекрасно для этого подходите.

– В таком случае приступайте, – едва слышно произнес мистер Трегонелл, откинувшись на спинку кресла и устремив на доктора взгляд измученных темных глаз.

– В этом доме? Невозможно! Мне придется погрузить вас в сон, который может продолжаться не один час. Вы будете в таком бессознательном состоянии, что вас не смогут разбудить даже самые громкие звуки, даже станете нечувствительны к боли. Ваши слуги наверняка встревожатся, а мои частые визиты покажутся им чрезвычайно странными. Словом, если вы хотите излечиться при помощи гипноза, а я знаю, что мне это под силу – да, под силу укротить неконтролируемый жар в вашей крови, унять нездоровое беспокойство, заменив его безмятежным покоем, развеять страхи, которые не так уж беспочвенны, иными словами – дать вам то, что древняя философия почитала наивысшим благом, утверждая, что только в здоровом теле может жить здоровый дух, если я намерен дать вам все это, мистер Трегонелл, – я должен полностью посвятить себя процессу излечения. Вы должны находиться под моим присмотром и днем и ночью. Мой дом большой и просторный, а посему вы должны переехать ко мне.

– Хм! – еле слышно фыркнул мистер Трегонелл. – Разве это не напоминает заключение в частном сумасшедшем доме?

– Мой дом никогда не носил статуса психиатрической лечебницы, и я никогда не занимался лечением душевнобольных. Нет, мистер Трегонелл, под моей крышей вы будете гораздо дальше от сумасшествия, нежели в собственном доме, терзая себе душу возле этого мрачного камина.

– Да, теперь здесь мрачно, хотя в этом доме некогда обитала и должна была обитать большая семья. Что ж, я почти склоняюсь к тому, чтобы принять ваше предложение. Но мне должна быть предоставлена полная свобода. Я желаю иметь возможность бродить где вздумается при условии, что ночью смогу прилично выспаться. Вы ни в чем не станете меня ограничивать?

– Нет.

– У вас найдется место для моего коня и моего слуги?

– Разумеется.

– В таком случае я приеду. Но имейте в виду: я ничего вам не обещал. Я должен быть свободен, как ветер. Если своими гипнотическими пассами сможете подарить мне крепкий и здоровый сон, я буду вам безмерно благодарен… и поверю в гипноз. Но не могли бы вы продемонстрировать мне свое мастерство прямо сейчас?

– Нет, поскольку меня ждут дома. Если бы я загипнотизировал вас сегодня, мне пришлось бы остаться с вами, чтобы увидеть результат своего эксперимента. Приезжайте ко мне на неделю. Если к концу этого срока ваш душевный настрой и общее состояние здоровья не улучшатся, заклеймите меня шарлатаном и забудьте о нашей встрече.

– Я очень склонен вам верить, – произнес мистер Трегонелл, глядя доктору прямо в глаза. – Похоже, вы знаете, что делаете.

– Как всегда, – спокойно согласился с ним доктор Каррик, а мысленно добавил: «Но до сего момента мне еще не попадались пациенты, которые стоили бы моих усилий».