Пора моего детства и юности совпала с порой славы семейства Крайтон. Само это имя было тогда синонимично благоденствию отдаленного западного региона Англии, о котором идет речь. Поместье Крайтон-Эбби принадлежало семейству еще при короле Стефане[20]; от прежнего, старинного дома сохранились крыло необычной формы и четырехугольный внутренний двор – и сохранились превосходно. Правда, комнаты в этом крыле низковаты, темноваты и мрачноваты, но вполне пригодны для жизни, даром что по большей части стоят запертые, зато от них много пользы, когда по разным важным поводам в Крайтон-Эбби бывает наплыв гостей.
Центральная часть дома подверглась полному обновлению при Елизавете[21]; вот уж здесь соблюдены поистине королевские пропорции. Южное крыло, а также сильно вытянутый музыкальный салон с восемью узкими высокими окнами, пристроены при Анне[22].
В целом, господский дом Крайтон-Эбби является гордостью нашего графства.
Все здешние земли – причем и те, что простираются далеко за пределы прихода Крайтон, – принадлежали еще изначальному сквайру. В парке, окруженном стеной, построены приходская церковь и пасторский дом, занимать который можно только милостью сквайра. Не то чтобы милость такая уж великая, однако нелишняя, когда речь идет о передаче особого права младшему сыну младшего сына, или, в отдельных случаях, домашнему учителю или другой особе, прижившейся в богатом семействе.
Я сама – Крайтон; мой отец, дальний родственник нынешнего сквайра, был приходским священником. После его смерти я осталась без средств к существованию и задумала вступить в неприветливый и неведомый мир, чтобы зарабатывать на жизнь службой – доля, которую всякий Крайтон почел бы куда как тяжкой.
И вот, забыв традиции и отбросив предубеждения своего сословия, я стала искать вакансию за границей; находясь в подчинении там, где все чужое, я едва ли пятнала бы позором древний свой род. К счастью, я получила прекрасное образование и, еще живя при отце, усидчивостью изрядно углубила знания, данные мне в соответствии со стандартами того времени. Мне повезло: нашлось место в Вене, в благородном немецком семействе; там я оставалась семь лет, год за годом откладывая немалую часть своего щедрого жалованья. Когда мои ученицы повзрослели, моя добрая хозяйка раздобыла для меня еще более доходное место в Санкт-Петербурге, где прошло еще пять лет моей жизни. Под конец срока я уже не могла противостоять тоске, что столь долго зрела во мне, – а именно страстному желанию вновь увидеть мою милую родину.
Близких родственников в Англии у меня не было. Моя матушка ушла из жизни за несколько лет до отца; единственный брат нес чиновничью службу в далекой Индии, а сестер я не имела, но, родившись с фамилией Крайтон, я питала любовь к земле, на которой взросла. Вдобавок, я не сомневалась, что мне обеспечен теплый прием у людей, любивших и почитавших моих отца и матушку, а дополнительно меня обнадеживали сердечные письма супруги нынешнего сквайра, женщины благородной и великодушной. Полностью одобряя избранную мной независимую жизнь и неизменно выказывая дружеское расположение, она писала ко мне время от времени, и вот пригласила погостить на праздники.
В каждом своем послании миссис Крайтон звала меня в поместье Крайтон-Эбби – притом предполагалось, что визит будет продолжительным, – как только я решу вернуться на родину.
Осенью того года, о котором я веду речь, она писала:
«Хорошо бы ты приехала на Рождество. У нас будет очень весело; мы ждем в гости множество приятнейших людей. Эдвард женится ранней весной, чему очень рад его отец, поскольку невесту он выбрал себе самую достойную.
Ты встретишь ее среди гостей. Это очень красивая девица, скорее величавая, нежели милая. Ее имя Джулия Тримейн, она из тех Тримейнов, что живут в Олд-Корте, близ Хейсвелла; очень древний род, как ты, надеюсь, помнишь. У нее есть братья и сестры, и от отца она получила бы самый мизер (да и то вряд ли), но тетка завещала ей целое состояние, и она теперь считается в графстве завидной невестой. Разумеется, для Эдварда решающим стал вовсе не этот факт. Эдвард влюбился в Джулию Тримейн на бале-маскараде и с присущей ему импульсивностью посватался, не вытерпев и двух недель. Надеюсь и верю, что для обоих нареченных это будет брак по любви».
После сего известия следовало искреннее повторное приглашение на Рождество. Мне предписывалось сразу по прибытии в Англию ехать прямо в Крайтон-Эбби и гостить сколько душа пожелает.
Письмо миссис Крайтон решило дело, ибо моя жажда увидеть пейзажи, среди которых я так счастливо росла, становилась уже болезненной. Мне разрешалось взять отпуск в любое время – мой выбор не отразился бы на моих перспективах, – и потому в самом начале декабря, невзирая на прескверную погоду, я обратила лицо к дому и предприняла долгое путешествие из Санкт-Петербурга в Лондон. Опеку надо мной великодушно взял посланник королевы, Мейджор Менсон, друг моего прежнего нанимателя, барона Фрюдорфа; об одолжении сопровождать меня просил этого джентльмена сам барон.
Мне исполнилось тридцать три. Молодость почти прошла, а красотой я никогда не блистала. Старая дева – вот кто я была, причем это осознание не провоцировало меня на ропот. Куда лучше, думалось мне, с невозмутимостью зрителя следить за ходом величайшей из драм – самой жизни, и не гореть желанием на собственное в ней участие. На руку мне играл и мой нрав: мои сосуды не ведали, что такое изнуряющее пламя. Простые обязанности, нечастые и нехитрые радости – вот из чего складывалось мое бытие. Люди, которые придавали ему прелесть и краски, давно покинули земную юдоль. Ничто не заставило бы их вернуться, а без них истинное счастье казалось невозможным. Весь мой мир как-то поблек, подернулся дымкой; в лучшие периоды жизнь моя была тиха и бесцветна, словно серенький денек в начале осени, когда есть покой, но нет радости.
Приехав в Крайтон-Эбби около девяти часов, когда с ясного неба уже глядели звезды, я нашла древнее поместье в самом пышном убранстве. От ступеней каменной террасы, которая тянулась по всему фасаду, разворачивался газон; по нему, серебристому от инея, можно было приблизиться к могучим дубам и букам, высаженным полукругом. Все окна до единого – и в оконечности южного крыла, где помещался музыкальный салон, и в древних комнатах крыла северного, – струили ровный и яркий свет. У меня сразу возникли ассоциации с зачарованным замком из немецкой легенды; я даже подготовилась к тому, что вот сейчас огни разом погаснут и внезапная тьма скроет каменный лик особняка.
Дворецкий, которого я помнила чуть ли не с младенчества и который словно ни на день не постарел за двенадцать лет моего отсутствия, появился из столовой, едва дверь в холл была распахнута для меня ливрейным лакеем. После сердечного приветствия он вызвался лично отнести мой чемодан; это было проявление особого покровительства, все значение коего тотчас прочувствовали его подчиненные.
– Что за приятность вновь увидать ваше милое личико, мисс Сара, – заговорил сей преданный вассал, избавляя меня от дорожного плаща и забирая несессер из моих рук. – Вы чуточку взрослее глядите, чем двенадцать годков назад, когда жили в пасторском доме, однако время вам на пользу. А уж как господа-то вам обрадуются, мисс, благослови Господь ваше сердечко! Мне об вашем приезде хозяйка сообщить изволила – да, сама, лично сказала, а не передала через других! Вам бы надобно шляпку-то снять, прежде чем в гостиную входить, мисс Сара. У нас тут народу полон дом. Джеймс! Покличь-ка сюда миссис Марджорум!
Лакей скрылся в глубине особняка и вскоре возник вновь, уже с дородной миссис Марджорум; как и Труфолд, дворецкий, она поступила на службу в поместье еще при батюшке нынешнего сквайра. От нее мне достались приветствия не менее сердечные, чем от старика Труфолда, и она же повела меня лестницами и коридорами; мы шли долго, так что я уже терялась в догадках, куда именно мы направляемся.
Наконец мы очутились в очень уютной комнате. Она представляла собой правильный квадрат с низким потолком, укрепленным дубовыми балками; по стенам висели гобелены. В большом камине ярко пылало пламя, и благодаря ему комната имела вид вовсе не угрюмый, но все же глубокая древность этого помещения могла бы, пожалуй, навести восприимчивую и суеверную натуру на мысли о призраках.
Сама я, к счастью, всегда принадлежала к натурам прозаическим: проблема существования призраков неизменно вызывала скептицизм с моей стороны, – однако эти древние стены пробудили мое воображение.
– Мы находимся в крыле эпохи короля Стефана, не так ли, миссис Марджорум? – уточнила я. – Что-то не припомню этой комнаты. Едва ли мне доводилось здесь бывать.
– Скорее всего вы и не бывали, мисс. Верно: мы в старом крыле. Окно ваше на конюшенный двор глядит; при дедушке нынешнего сквайра там еще и псарня помещалась. В те времена, я слыхала, в поместье куда как широко жили, но и теперь у нас не скучно – вон сколько гостей приехало. Потому и нужда в северном крыле появилась, мисс, в этих старинных комнатах. Но вам одиноко не будет. Через стенку от вас разместили капитана Крэнвика с женой, а прямо напротив, в голубой спальне, двух барышень Ньюпортс.
– Милая моя Марджорум, здесь просто восхитительно. Мне приятна сама мысль, что меня поселили в комнате эпохи короля Стефана, когда Крайтон-Эбби оправдывало свое название[23]. Полагаю, эти половицы истерты коленями какого-нибудь сурового старика-монаха?
Почтенная матрона посмотрела на меня как-то странно: не иначе не питала симпатии к древним монахам. Она стала извиняться: мол, хлопот полон рот, время кофей подавать, а служанка, которая к буфетной приставлена, одна, без опытного глаза, как бы чего не напутала.
– Вам только и дел, мисс Сара, что в колокольчик позвонить: Сьюзен тотчас прибежит. Она нашим барышням прислуживает время от времени; толковая девушка. И ей от хозяйки особое распоряжение – при вас состоять.
– Миссис Крайтон очень добра, но, уверяю вас, Марджорум, услуги горничной требуются мне от силы раз в месяц. Я привыкла все делать сама. А теперь ступайте и проследите, чтобы кофе был подан по всем правилам. Я спущусь в гостиную через десять минут. Кстати, большое ли там будет общество?
– Да уж не маленькое. Прежде всего – мисс Тримейн с матушкой и младшей сестрицей; вы, небось, слыхали про скорую свадьбу? Раскрасавица, что и говорить, а только, по-моему, задается сверх меры. Эти Тримейны вообще гордецы, ну а наша невеста – старшая дочь, наследница. Мистер Эдвард разум из-за нее потерял: мнится ему, что сама земля и та нехороша, недостойна, чтоб ножки мисс Тримейн по ней ступали, – такое мое понятие. Жаль мне, что не выбрал он барышню помягче, которая об нем самом больше бы думала и его вниманию радовалась, вместо того чтоб как должное его принимать, вот как мисс Тримейн-то делает. Оно, конечно, не по чину мне такое говорить, мисс Сара, да я никому другому, кроме вас, и не сказала бы.
Далее, миссис Марджорум сообщила, что ужин ждет в комнате для завтраков[24], и поспешила уйти, оставив меня заниматься своим туалетом.
Эту церемонию я постаралась завершить с максимально возможной быстротой. Я приводила себя в порядок, дивясь тому, как удобно все устроено в комнате. Мебель была темная и тяжеловесная, в духе минувшей эпохи, но зато к ней прилагались все мыслимые новинки. К примеру, на дубовом туалетном столике, весьма оживляя этот массивный предмет мебели, стояли флакончики из богемского стекла рубинового оттенка, фарфоровые лоточки для щеточек и держатели для колец. Роскошное викторианское кресло с обивкой из чинца[25] было близко придвинуто к камину, очаровательное бюро из древесины клена, покрытой лаком, для удобства помещалось тут же, а в полутьме, совсем как за столетия до моего рождения, терялись сюжеты настенных гобеленов.
Впрочем, грезить о прошлом не было времени, и я устояла перед духом комнаты, который именно к грезам меня и склонял. Я уложила волосы как обычно, то есть проще некуда, выбрала темно-серое шелковое платье, украшенное старинными тончайшими черными кружевами – их подарила мне баронесса. Туалет мой вышел скромен, небросок и годен почти для любого случая. Наконец, я взяла массивный золотой крестик (он принадлежал еще моей матушке и висел на ленточке алого цвета) и надела его на шею. Теперь я была полностью готова. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы убедиться: в моем облике ничто не намекает на недостаток вкуса. Тогда я быстро прошла коридором, а в холле первого этажа была перехвачена Труфолдом и отведена в комнату для завтраков, где меня ждал восхитительный ужин.
Однако я не стала засиживаться за едой, хотя целый день маковой росинки во рту не имела. Мне не терпелось скорее попасть в гостиную. Едва я утолила голод, как отворилась дверь и вплыла миссис Крайтон, великолепная и царственная в темно-зеленом бархатном платье с отделкой из старинного игольного кружева. Признанная красавица в пору юности, она и теперь, став матерью семейства, была неотразима. В придачу к изумительной внешности миссис Крайтон обладала очарованием доброты и приветливости – по-моему, качество более редкое и более ценное, чем правильные черты и свежий цвет лица.
Она заключила меня в объятия и с восторгом расцеловала.
– Дорогая моя Сара, мне только сию минуту доложили, что ты приехала! А ведь ты уже целых полчаса находишься в моем доме. Воображаю, что ты думаешь обо мне как о хозяйке!
– Лишь то, что моя дорогая Фанни – сама доброта! Я и не ждала, что ради меня будут оставлены гости, и мне очень неловко, что их все-таки бросили. И я не нуждаюсь в церемониях по поводу своего приезда, ведь я и без них убеждена в бесконечном великодушии моей Фанни.
– Но, девочка моя, разве речь о церемониях? Знала бы ты, с каким нетерпением я тебя ждала, и как не хотелось мне впервые увидеть тебя при целой компании не столь близких людей. Поцелуй же меня еще раз, милая Сара. Добро пожаловать в Крайтон. И помни: в этом доме всегда рады принять тебя по первому твоему порыву.
– Ах, моя дорогая Фанни! Ты ведь не стыдишься меня за то, что я вкушала хлеб чужбины?
– Стыжусь ли я? Что ты, Сара, конечно, нет. Я восхищаюсь твоими трудолюбием и силой духа. Ну а теперь пойдем в гостиную. Девочки будут очень тебе рады.
– А я буду рада им. Когда я уезжала, они были малютками в коротких белых платьицах; помню, как они бегали по лугу. Теперь, наверное, они превратились в привлекательных юных женщин.
– Они очень недурны, но уступают своему брату. Эдвард – вот кто красив по-настоящему. Причем я говорю так не из материнской гордости: она тут ни при чем, и я нисколько не преувеличиваю.
– Ну а мисс Тримейн? Мне очень любопытно взглянуть на нее.
Едва я назвала это имя, как словно легкая тень пала на лицо моей кузины.
– Мисс Тримейн? О, тебе предстоит восхититься ею, – произнесла Фанни весьма взвешенно.
Она взяла меня под руку и повела в гостиную. В этой огромной вытянутой комнате было аж два камина – у дальних противоположных стен, и в них весело пылал огонь. Гости, числом около двух десятков, разбились на небольшие компании – и, судя по взрывам смеха, ни одна из компаний не скучала. Мы с миссис Крайтон направились прямо к камину, перед которым на низеньком диванчике сидели две девушки. Подле них стоял высокий, более шести футов ростом, молодой джентльмен; его рука покоилась на мраморной каминной полке изрядной ширины. Одного взгляда мне хватило, чтобы в этом темноглазом красавце с густыми каштановыми кудрями узнать Эдварда Крайтона. Тут было бы достаточно и простого внешнего сходства с матерью, но я помнила вдобавок, как эти яркие глаза смотрели на меня снизу вверх в ту пору, когда их юный обладатель, наследник Крайтон-Эбби, числился среди самых младших учеников Итона.
Леди, сидевшая ближе к Эдварду, сразу завладела моим вниманием. Я не сомневалась, что это и есть мисс Тримейн. Высокая и стройная, она с первого же взгляда потрясла меня манерой гордо разворачивать плечи и держать голову. Да, она была красива: к ее внешности никто бы не придрался, – и моя кузина Фанни Крайтон совершенно правильно угадала насчет моего неминуемого восхищения ее особой. Но лично для меня эти ее идеальные черты, этот классический орлиный нос, эта короткая верхняя губа (признак гордыни, не ведающей колебаний), эти холодные выпуклые голубые глаза, тонкие, будто прорисованные, брови и, наконец, этот нимб бледно-золотых волос представляли прямую противоположность всему, что бывает мило в женщине. Я сразу поняла: мисс Тримейн непременно нужно преклонение целого мира, – но, по моему разумению, она не могла внушить любовь ни одному мужчине.
Одета она была в белый муслин; ее стройную белоснежную шею украшала широкая черная лента с подвеской – крупным бриллиантом в форме сердца. Золотистые волосы, которых она имела целую густейшую гриву, лежали на небольшой головке, заплетенные в косы, и казались – ни больше ни меньше – венцом императрицы.
Такова была молодая леди, которой представила меня миссис Крайтон.
– Вот, Джулия, познакомьтесь – это еще одна моя кузина, мисс Сара Крайтон, только-только из Санкт-Петербурга.
– Из Санкт-Петербурга? Что за кошмарное путешествие! Как поживаете, мисс Крайтон? Вероятно, вы очень отважны, если решились прибыть из такой дали. Вы ехали без сопровождения?
– Нет, до самого Лондона у меня был попутчик – приятнейший джентльмен. А уж из столицы сюда, в поместье, я добиралась одна.
Молодая леди протянула мне руку, словно делая одолжение. Холодные голубые глаза оглядели меня с головы до пят. «Серая мышь из числа бедных родственниц» – таков, как мне показалось, был вывод, сделанный мисс Тримейн и отразившийся на ее лице.
Однако именно в ту минуту мне было совсем не до нее, ведь Эдвард Крайтон схватил обе мои руки и приветствовал меня сердечно и с искренней радостью, так что я едва не прослезилась.
И тут же ко мне из разных концов гостиной бросились две премиленькие юные барышни в платьях из голубого флера, выкрикивая: «Кузина Сара!» И в следующий миг я оказалась в тесном кольце и под шквалом вопросов из категории «А помнишь?..». У меня выпытали и про сражение на лугу, и про чаепитие в саду при пасторском доме, устроенное в пользу благотворительной школы, и про наши пикники в Хосли-Ком и ботанические и энтомологические экскурсии на чорвеллские общинные земли… Словом, были упомянуты все удовольствия, которые пришлись на детство моих младших родственников и на мои юные годы: удовольствия нехитрые и столь характерные для англичан. Этот допрос продолжался под неотрывным и высокомерным взглядом мисс Тримейн, причем она даже не предпринимала усилий, чтобы скрыть недовольство.
– Не думала, что вы, мистер Крайтон, могли с простодушием аркадского пастушка предаваться подобным утехам, – наконец, процедила мисс Тримейн. – О, не смущайтесь, вспоминайте дальше. Весьма занятно слушать о событиях ваших детских лет.
– Я не претендую на то, чтобы заинтересовать ими вас, Джулия, – ответил Эдвард с язвительностью, которая не пристала влюбленному. – Мне известно, какое презрение вы питаете к простым радостям сельской жизни. Да были ли вы ребенком, Джулия? Мне кажется, вам ни разу не случалось бежать вслед за бабочкой.
Странным образом после слов мисс Тримейн уже невозможно было продолжать наш разговор о прошлом. Я видела, что Эдвард смущен и раздосадован, что вся приятность воспоминаний улетучилась под холодным взглядом этих выпуклых глаз. Девица в розовом, сидевшая рядом с Джулией Тримейн, поднялась, освободив место, и его тотчас занял Эдвард, и весь остаток вечера его внимание принадлежало невесте. Время от времени я поглядывала на его выразительное лицо, оживленное беседой, и недоумевала, что же этот молодой человек нашел в той, которая (в моих глазах) его совершенно не стоила.
Уже пробило полночь, когда я вернулась в свою комнату, безоговорочно довольная сердечным приемом, мне оказанным. Назавтра, по многолетней привычке, я проснулась рано и поспешила отдернуть камчатую портьеру и выглянуть в окно.
Я увидела просторный, хотя и закрытый со всех сторон, двор, куда выходили запертые двери приземистых прочных конюшен и псарен. Плющ и мох, намекая на древность, придавали этим серокаменным постройкам, да и всему двору, некую интригующую таинственность. Должно быть, ни конюшнями, ни псарнями не пользуются, решила я. Нынешние хозяева держат лошадей в новеньких аккуратненьких краснокирпичных стойлах, которые расположены за музыкальным салоном и производят престранное впечатление на всякого, кто приближается к дому не с фасада, а с тылов.
Не раз мне доводилось слышать, что дед нынешнего сквайра держал свору гончих, проданную сразу после его смерти; я знала, что моему кузену, мистеру Крайтону, советовали брать пример с деда, однако в радиусе двадцати миль от поместья не нашлось бы ни единой охотничьей собаки, хотя местность прямо-таки приглашала устроить охоту на лис.
О нет, Джордж Крайтон, нынешний хозяин Крайтон-Эбби, к числу охотников не принадлежал. Более того – он втайне страшился этой забавы, ибо немало Крайтонов погибло на охоте. Вообще род, даром что богатый и преуспевающий, был не из везучих, и громадное наследство не слишком часто переходило к старшему сыну. Смерть, во многих случаях жестокая и внезапная, вставала между первенцем в семействе и тем, что положено ему по праву рождения. Я сама, раздумывая над темными страницами истории Крайтонов, задавалась вопросом, не терзают ли мою кузину Фанни дурные предчувствия относительно судьбы ее единственного обожаемого сына.
Но водился ли в Крайтон-Эбби призрак – бледный гость, наличие коего обязательно для любого старинного поместья? Мне случалось слышать туманные намеки на некую сущность, которая появляется изредка рядом с особняком, но ни разу я не сумела выяснить, на что эта сущность похожа.
Каждый, к кому я подступала с расспросами, уверял, будто ничего такого не видел, а только слышал истории из далекого прошлого – скорее всего глупые россказни, – им и внимать-то не стоило. Однажды я вызвала гнев кузена Джорджа, заговорив с ним о призраке; Джордж заявил, что отныне не потерпит, если при нем с моих губ сорвется хотя бы намек на потустороннюю чушь.
Весело проходил для нас тот декабрь. В доме собрались приятнейшие гости, и короткие зимние дни текли, словно неспешная река забав и удовольствий. Окруженная любимыми родственниками, я наслаждалась каждой минутой жизни в этом старинном поместье. Скажи мне кто-нибудь заранее, что для меня еще возможно столь полное счастье, я бы не поверила.
Особенно много я общалась с Эдвардом, который пытался внушить мисс Тримейн простую мысль: если она хочет порадовать его, то должна быть мила со мной. И мисс Тримейн действительно старалась; я заметила, что, несмотря на отталкивающую гордыню, ею почти не скрываемую, она стремилась угодить жениху.
Период ухаживания никто не назвал бы безоблачным. Нареченные часто ссорились, причем подробности ссор и поводы к ним спешили изложить мне сестры Эдварда, Софи и Агнес. Тут имела место борьба двух гордых душ за главенство, но гордость Эдварда была благороднее и заключалась в высокомерном презрении ко всему дурному; такая гордость не портит натуру щедрую и широкую. Я считала Эдварда средоточием всех достойных восхищения качеств, и мне не надоедало слушать, как кузина Фанни превозносит своего сына. Она чувствовала мой искренний интерес и знала, что может довериться мне как родной сестре.
– Полагаю, Сара, ты уже поняла, что я совсем не так симпатизирую Джулии Тримейн, как мне самой хотелось бы, – однажды сказала Фанни. – Тем не менее я очень рада, что мой сын скоро женится. Семью моего мужа не назовешь везучей, как тебе известно, Сара. Какое поколение ни вспомни, старший сын непременно окажется человеком буйного нрава и несчастливой судьбы. Когда Эдвард был ребенком, я много часов провела в тяжких раздумьях; меня страшило его будущее. Слава богу, ни одним своим поступком он ни разу не доставил мне огорчения в детстве; он и сейчас ведет себя безукоризненно. Лучшего сына и пожелать нельзя, каковой факт не умаляет моей радости по поводу его женитьбы. Видишь ли, все, кому в наследство предназначалось Крайтон-Эбби, но кто встретил вместо этого безвременный конец, умерли неженатыми. Вспомним хотя бы Хью Крайтона, который жил при Георге II[26] и погиб на дуэли. А ведь был еще Джон, сломавший позвоночник во время охоты тридцать лет назад; и Теодор, случайно застреленный школьным товарищем в Итоне; и Джаспер, затонувший вместе со своей яхтой в Средиземном море сорок лет назад. Зловещий список, не так ли, Сара? Когда мой сын женится, я вздохну спокойно, ведь брачные узы создадут для него защиту. Получится, что Эдвард словно вырвался из-под неких чар, сгубивших столь многих представителей рода. Вдобавок, став семейным человеком, он и сам начнет беречься.
Я согласилась с миссис Крайтон, хоть и не изменила своему убеждению, что любая девушка подошла бы Эдварду больше, чем холодная и величавая Джулия Тримейн: я никак не могла представить его семейную жизнь счастливой при такой супруге.
Незаметно приближалось Рождество – классическое, английское, когда на дворе мороз и снег, а в доме тепло, весело и вкусно. Рождество это имело все обязательные атрибуты: в дневное время мы катались на коньках по замерзшему пруду и в санях – по проселкам, а с наступлением сумерек развлекались домашними спектаклями, игрой в шарады и любительскими концертами. Джулия Тримейн весьма меня удивляла, отказываясь от активного участия в этих забавах. Она всегда была зрительницей, только зрительницей – причем сидела с видом принцессы, для которой представление, собственно, и устроено. Вероятно, она воображала, будто ее задача в том и заключается, чтобы сохранять величественную неподвижность, являя собой воплощение красоты. Ее гордыня не оставляла места тщеславию, хотя мисс Тримейн могла бы при желании прославиться как превосходная музыкантша. Я знала это, ведь однажды она пела под собственный аккомпанемент в утренней гостиной[27] миссис Крайтон, где присутствовали только Эдвард, его сестры и я. Мне тогда сразу стало ясно, что Джулии как певице и как пианистке нет равных среди гостей Крайтон-Эбби.
Много счастливых часов провели мы с Агнес и Софи, разъезжая по окрестностям в повозке, запряженной пони и нагруженной подарками, от одного бедного коттеджика к другому. Подарки приготовила сама миссис Крайтон. В ее владениях не в ходу был сугубо формальный ритуал раздачи пледов и угля – нет, потребности каждого бедняка удовлетворялись со скромным дружелюбием. Агнес и Софи с помощью неутомимой горничной, дочки пастора и двух юных подружек в последние три месяца занимались тем, что шили теплые платьица и белье для детей поселян, так что Рождественским утром каждый малыш в приходе получил обновки. Миссис Крайтон обладала поразительной способностью узнавать, в каких конкретно вещах имеет острую нужду то или иное семейство, мы же доставляли свертки, которые владетельная хозяйка заранее распределила щедрой, но твердой рукой.
Иногда нас сопровождал Эдвард, и я обнаружила, сколь он любим приходскими бедняками. Он умел говорить с ними так, что они живо забывали о робости; он помнил их всех по именам, знал, кто с кем в родстве и какова степень этого родства; он также был в курсе их нужд и недугов. В его карманах неизменно находился пакетик именно того табака, который предпочитал конкретный поселянин; он отпускал шуточки, которые, не блистая, быть может, интеллектуальными изысками, заставляли низенькие комнатки коттеджиков сотрясаться от добродушного смеха.
Мисс Тримейн обдала нас холодом, когда ей было предложено участие в наших приятных обязанностях.
– Не терплю бедняков, – заявила она. – Сама понимаю, что это звучит ужасно, но думаю, лучше сразу сознаться в моем пороке. Да, я не то, что называют «simpatica»[28]. И потом, в этих коттеджах мне делается дурно. Спертый воздух и гадкие запахи вызывают у меня горячку. Наконец, что за нужда самим развозить подарки? Посещая лично бедный дом, вы только провоцируете его обитателей к лицемерию. Куда лучше записать на бумаге, что им там требуется: одеяла, уголь, крупа, деньги, вино и прочее в таком духе, – и отправить с посылками надежного слугу. Так вы избегнете раболепства с одной стороны и утомления – с другой.
– Понимаете ли, Джулия, есть люди, для которых подобные дела не вопрос выносливости, – возразил Эдвард, вспыхнув от возмущения. – Есть люди, которые находят удовольствие в том, чтобы делиться с ближними; люди, которым приятно видеть, как изможденное заботами лицо бедняка озаряет внезапная радость; наконец, люди, которые не прочь напомнить этим сынам земли, что между ними и их хозяевами сохраняется некая дружеская связь, что коттедж и господский особняк находятся в некоем союзе. К таким людям принадлежит моя матушка; обязанности, в ваших глазах утомительные, она исполняет с неизменной охотой. Боюсь только, Джулия, что положение дел изменится, когда место хозяйки Крайтон-Эбби займете вы.
– Я пока его не заняла, – ответила мисс Тримейн. – У вас достаточно времени, мистер Крайтон, чтобы переменить решение, если вы считаете меня недостойной подобной чести. Я не претендую на то, чтобы походить на вашу матушку. И не собираюсь лицемерить, изображая женские добродетели, которыми не наделена.
После этого разговора Эдвард стал ездить с нами почти ежедневно, сам управляя повозкой и предоставляя мисс Тримейн развлекаться как сочтет нужным. По-моему, тогда-то и родилось между ними отчуждение куда более серьезное, чем предыдущие размолвки.
Мисс Тримейн не любила кататься – ни в санях, ни на коньках, – ей не нравилось играть в бильярд. Она вообще чуждалась любого развлечения, предполагавшего «скорость», даром что таковые как раз стали популярны. Дни напролет она сидела в гостиной, всегда в одном и том же эркере, и вышивала экран по канве шерстью с бисером. Своей младшей сестрой Лорой она командовала как служанкой. Это было создание бесцветное в интеллектуальном отношении, не способное иметь собственное мнение, а внешне всего лишь бледная копия Джулии.
Не нагрянь в Крайтон-Эбби такая большая компания, разрыв между женихом и невестой бросался бы в глаза, но дом был полон гостей, которые настроились веселиться от души, и, как мне казалось, никто не замечал, что Эдвард Крайтон и его нареченная внутренне уже отдалились друг от друга. Когда вся компания собиралась вместе, Эдвард посвящал все свое внимание мисс Тримейн, и только его сестры да я знали об истинном положении дел. Вот почему я так удивилась, когда однажды утром Джулия Тримейн – после ее-то категорического отказа участвовать в наших филантропических поездках – отозвала меня в сторонку и дала кошелек, в котором звенело целых двадцать золотых соверенов.
– Я буду вам очень признательна, мисс Крайтон, если вы сегодня раздадите эти деньги поселянам, – произнесла Джулия. – Конечно, мне тоже порой хочется им что-то пожертвовать, но проблема состоит в необходимости вести беседу, а это выше моих сил. Вы, мисс Крайтон, как раз подходящее лицо для благого дела. Только не говорите никому про мой маленький вклад.
– Даже Эдварду? – уточнила я, жаждая обрадовать его известием, что Джулия вовсе не так холодна, как кажется.
– Как раз ему – ни в коем случае, – живо ответила мисс Тримейн. – Вы ведь знаете, что в этом вопросе мы с ним не сходимся. Он решит, что я жертвую деньги с целью вернуть его расположение, поэтому, мисс Крайтон, умоляю вас – ни слова Эдварду.
Я успокоила Джулию обещанием и потихоньку раздала монеты, очень стараясь, чтобы они достались самым нуждающимся.
Рождество пришло и ушло. Назавтра гости и хозяева отдыхали от веселья, зато у слуг намечалось великое событие – ежегодный бал для всех, кто работает в доме и на арендованной земле. Мороз сменила оттепель, день выдался сырой и промозглый – один из тех, что способны ввергнуть в тоску зависимые от погоды натуры, к коим принадлежу и я. Мой дух поник впервые с приезда в Крайтон-Эбби.
Впрочем, на остальных сырость не оказала пагубного действия. Дамы постарше уселись полукругом у одного камина в гостиной, группка неунывающих барышень и энергичных молодых джентльменов расположилась у камина другого. Из бильярдной слышался сухой стук шаров и раскатистый смех. Я же заняла место в эркере, полускрытая портьерой, предварительно выбрав роман из целой корзины книжных новинок, ежемесячно доставляемых в Крайтон-Эбби.
Если мизансцены в стенах особняка вызывали сплошное довольство, то снаружи картина была куда как безрадостная. Лес, где еще вчера на каждом дереве мерцала снежная гирлянда, растерял все свое волшебное очарование, аллеи утратили белизну, сугробы растаяли, и дождь, настырный, неуемный, знай себе поливал неряшливо-бурые выпасы и печальную безлиственную рощу. Сырое безмолвие не оживлялось звоном санных бубенчиков, и всюду было мрачно и тоскливо.
Эдвард Крайтон в то утро не играл в бильярд, а мерил шагами гостиную. Лицо его выражало разом и недовольство, и жажду деятельности.
– Хвала небесам за эту оттепель! – воскликнул Эдвард, остановившись прямо напротив моего эркера.
Он говорил сам с собой, не догадываясь, что я совсем близко. Я же, хоть и не поняла, к чему он клонит, тотчас возразила:
– Дурной вкус! Как можно предпочесть эту слякоть морозу и снегу! Еще вчера парк имел такой вид, словно перенесся сюда из волшебной страны, а сейчас на что похож?
– С художественной точки зрения, наверное, снег предпочтительнее: и впрямь Крайтон-Эбби напоминает обширное болото, – но я-то думал об охоте, которая невозможна в сильный мороз. Зато теперь погода приготовила нам очарование мягкой сырости.
– Но ведь ты не собираешься на охоту, Эдвард?
– Еще как собираюсь, трепетная моя Сара, и даже испуганное выражение твоего милого личика меня не остановит.
– Мне казалось, в округе не найти охотничьих собак.
– Так и есть, но превосходная свора – не хуже прочих в Англии – содержится всего в двадцати пяти милях отсюда, в Дейлборо.
– Неужели ради забавы, которая продлится всего день, ты проделаешь путь в целых двадцать пять миль?
– Я проскакал бы и сорок миль, и пятьдесят, и сто, лишь бы сменить обстановку, однако на сей раз забава продлится не один день. Я отправляюсь к сэру Фрэнсису Уичерли-младшему – мы с ним заклятые друзья с тех пор, как сошлись в Крайстчерче, – и прогощу в его поместье дня три-четыре. Мне бы надо выехать сегодня, но очень не хочется месить проселочную грязь под этаким дождем. Но завтра, даже если хляби небесные разверзнутся, чтобы покарать нас новым Потопом, я все-таки отправлюсь в Уичерли.
– Что за упрямый молодой человек! – воскликнула я и добавила полушепотом: – Интересно, как мисс Тримейн примет известие, что остается без кавалера?
– Пусть принимает как ей заблагорассудится. В ее власти было сделать так, чтобы я забыл об охотничьем азарте – при том, что мы находимся в самом сердце великолепных угодий и окрестности оглашает лай гончих псов, – она же не дала себе этого труда.
– Кажется, я начинаю понимать. Поездка к сэру Фрэнсису Уичерли не была запланирована, верно?
– Верно. В последние несколько дней здешняя жизнь гнетет меня, вот я и написал Фрэнку о своем желании побывать в Уичерли. Ответом мне было сердечное приглашение, так что до конца недели забудьте обо мне.
– Но сам-то ты не забыл про бал первого января?
– О нет! Не присутствовать на нем значило бы расстроить матушку и выказать пренебрежение нашими гостями. К первому января я вернусь – так или иначе.
«Так или иначе» – сколь небрежно были брошены эти слова, сколь скоро у меня появился горький повод вспомнить их!
– Боюсь, твоя матушка расстроится уже потому, что ты уезжаешь, – заметила я. – Тебе известно, как страшит ее охота, да и отца твоего тоже.
– О да, в этом смысле отец совсем не похож на деревенского джентльмена. Да и вообще мой старик – милейший книжный червь, которому хорошо только в стенах библиотеки. Признаю: и он, и матушка не любят охоту как таковую, но им известно, во-первых, что я отличный наездник, а во-вторых, что в Уичерли мне скоро станет тесновато и скучновато. Не волнуйся, дорогая моя Сара, я не причиню папеньке с маменькой даже минутных переживаний.
– Ты возьмешь своих лошадей, не так ли?
– Само собой разумеется. Ни один мужчина не вскочит на чужого коня, имея своего. Я поеду на Порохе, а еще прихвачу Друида.
– Твои сестры считают, что Порох с норовом.
– Мои сестры уверены, что лошадь должна быть этаким ягненком-переростком, тогда как и в лошади, и в женщине главную изюминку составляет небольшой изъян, именуемый непредсказуемостью. Возьми для примера хоть мисс Тримейн.
– В данном случае я на ее стороне. По-моему, в охлаждении между вами виноват ты, Эдвард.
– Это твое мнение? Ну что же, виноват я или прав, а только наши отношения не станут прежними, пока прекрасная Джулия не взглянет на меня с кротостью и не заговорит с заискиванием. Так-то, Сара.
– Ты вернешься подобревшим, – ответила я, – если, конечно, по-прежнему намерен ехать. Я надеюсь и верю, что твое решение будет переменено.
– Перемена невозможна, Сара. Я неумолим, как рок.
И он ушел, мурлыча охотничий мотивчик. В тот же день ближе к вечеру я осталась наедине с миссис Крайтон, и она завела речь о поездке в Уичерли.
– Эдвард, похоже, так и рвется на эту охоту, – вздохнула миссис Крайтон. – Мы с его отцом давно решили не прибегать к мерам, которые могут быть расценены как домашняя тирания. Наш дорогой мальчик – прекрасный сын, и жестоко было бы чинить ему препятствия, когда речь идет о его любимом занятии. Но ты знаешь, Сара, как страшат моего супруга опасности, подстерегающие джентльменов на охоте; да я и сама при мысли о таковых теряю разум. Тем не менее мы никогда не портили Эдварду наслаждение от охоты, и, слава богу, до сих пор наш мальчик возвращался без единой царапины. Но сколько тягостных часов я провела, милая Сара, поджидая сына, когда он по четыре дня в неделю пропадал в Лестершире!
– Он прекрасный наездник, насколько мне известно.
– О да, в наших краях он считается лучшим. Думаю, став хозяином Крайтон-Эбби, он заведет свору гончих и возродит обычаи, царившие здесь при его прадедушке, Мередите Крайтоне.
– Кажется, гончие содержались на псарне как раз под окном моей комнаты, не так ли, Фанни?
– Так, – мрачно уронила миссис Крайтон, и внезапная тень легла на ее лицо.
Я удалилась к себе раньше обыкновенного, вознамерившись посвятить письмам весь полноценный час, что оставался у меня до той поры, как нужно будет переодеваться к ужину (ужинали в Крайтон-Эбби ровно в семь), но, войдя в комнату, поняла, что мой разум нынче не настроен на активную деятельность, и, устроившись в низеньком кресле у огня, пустила мысли блуждать свободно. Не знаю, долго ли я так сидела, то грезя наяву, то задремывая, пока в моей голове обрывки размышлений компоновались с краткими видениями, которые дает сон, а только вдруг очнулась я от незнакомого звука.
Трубили в охотничий рог; до меня донеслось всего несколько нот, тревожных и тоскливых, притом я услышала их словно издали. Кажется, никогда еще моих ушей не достигали звуки, столь мало общего имеющие с сим бренным миром. Сразу вспомнился «Вольный стрелок» – но и самые странные фрагменты веберовской оперы никогда не отзывались во мне такой потусторонней жутью, какую внушил этот обрывок безыскусного мотива.
Я застыла, завороженная зловещими звуками. За окном начинало темнеть, дрова в камине почти догорели, комната была погружена в полумрак. И вот, пока я внимала охотничьему рогу, по стене, прямо у меня перед глазами, скользнул свет, столь же потусторонний, как и музыка, совсем не тот, который увидишь на земле, и не тот, что струится с небес.
Я бросилась к окну, ибо нездешние лучи отразились от противоположной стены внутреннего двора. Массивные ворота оказались распахнуты; джентльмены в красных ливреях въезжали во двор вслед за целой сворой гончих, послушных, впрочем, охотничьему хлысту. Зимний день почти угас, и только фонарь в руке одного из всадников худо-бедно освещал эту сцену; его-то луч, как я поняла, и скользнул в мое окно, угодив на гобелен. Одна за другой стали открываться двери конюшен; джентльмены и грумы спешивались; собаки были отведены на псарню; по двору сновали слуги – а мутное бледное световое пятно то здесь, то там возникало в густевших сумерках. При этом не было слышно ни цоканья конских копыт, ни человеческих голосов, и ни одна гончая не взвизгнула, не заскулила. Вообще, когда умолк охотничий рог, ничто больше не нарушало безмолвия.
Я стояла не шевелясь. На моих глазах, совершенно бесшумно, скопление людей и животных рассеялось, но без намека на что-либо сверхъестественное. Ни одна фигура не растаяла в воздухе, не исчезла – нет, лошади были чинно отведены в стойла, джентльмены в красных ливреях покинули внутренний двор через ворота, грумы совершенно обыденным образом разошлись кто куда. Если не учитывать абсолютную тишину, в этой сцене никто не усмотрел бы мистики. Будь я впервые в Крайтон-Эбби, тоже сочла бы и джентльменов, и грумов, и лошадей, и собак живыми существами, но я знала, что постройки, образующие внутренний двор, не используются вот уж более полувека. Так могла ли я поверить, будто в этом каменном четырехугольнике ни с того ни с сего появились обитатели?
Разве только приюта попросили незадачливые охотники из соседнего поместья, вымокшие под дождем? Такое возможно, рассуждала я. Не веря в призраков, я хваталась за любые «естественные» версии – лишь бы отринуть догадку, что передо мной прошла толпа теней. Но как же объяснить беззвучность и куда девать жуткий зов рога заодно с потусторонним мерцанием фонаря? Сколь ни чужда я была суеверий, на лбу моем выступила холодная испарина, а тело охватила дрожь.
Еще несколько минут я оставалась у окна, не в силах двинуться с места, вперив взгляд в пустое пространство. Наконец, словно по внешнему побуждению, бросилась вон из комнаты на черную лестницу, которая вела в помещения для прислуги. О, я раскрою тайну, думалось мне; так или иначе, я ее раскрою.
С прежних времен я хорошо помнила, где найти миссис Марджорум; в ее-то комнату я и направила шаги, настроенная выяснить значение виденной мною сцены. Я выбрала экономку, руководствуясь наитием: даже не заикаться об охотничьей кавалькаде никому из членов семьи, не посоветовавшись сначала с женщиной, которой известны тайны Крайтон-Эбби.
Путь во владения миссис Марджорум лежал через кухню и холл для прислуги; до меня донеслись веселые голоса и смех. Лакеи и горничные были заняты приятным делом – украшали помещение к вечеру. Шагнув в дверной проем, я краем глаза заметила, как поправляют гирлянды из остролиста и лавра, плюща и еловых веток; я видела в обеих смежных комнатах столы с закусками для обильного чаепития.
Экономка занимала комнату в самом конце длиннейшего коридора – премилую, старомодную, с темными дубовыми панелями на стенах, с вместительными буфетами, которые казались мне в детстве неисчерпаемыми кладезями, ибо варенья, мармелады и прочие сладкие припасы я почитала за истинные сокровища. Мне помнилось, что у миссис Марджорум всегда темновато, что немало места отведено камину, устроенному на старинный манер, что в летнюю пору в комнате царит прохлада и на каминной полке красуется большой кувшин с розами и лавандой, а зимой камин, где день-деньской горят поленья, дарит отрадное тепло.
Я тихонько отворила дверь и вошла. Миссис Марджорум дремала у огня в кресле с высокой спинкой. На ней было «парадное» серое муаровое платье; чепец более походил на розовую клумбу. Миссис Марджорум, открыв глаза, первые несколько секунд смотрела на меня недоуменно.
– Это вы, мисс Сара? – воскликнула она, справившись с изумлением. – Боже, да вы бледная будто призрак – это и сейчас видно, когда только один камин и светит! Погодите, свечку зажгу да сыщу для вас нюхательную соль. Садитесь-ка в кресло, мисс. Эк вас дрожь-то пробирает!
Миссис Марджорум усадила меня, прежде чем я успела опомниться, и зажгла две свечи, что стояли наготове на столике. В ходе этих приготовлений я пыталась заговорить, но губы мои страшно пересохли, и мне даже показалось, что я лишилась голоса.
– Забудьте про нюхательную соль, Марджорум, – наконец, произнесла я. – Я не больна, просто видела кое-что необычное и пугающее, и вот пришла к вам за объяснениями.
– Что же вас напугало, мисс Сара?
– Наверняка эти звуки слышали и вы, Марджорум. Я говорю об охотничьем роге, который трубил несколько минут назад.
– Охотничий рог? Господь с вами, мисс Сара, не слыхала я никаких рогов! Что это вам примерещилось?
Однако я заметила: со щек полнокровной миссис Марджорум внезапно сошел румянец. Экономка стала так же бледна, как, наверное, я сама.
– Мне это не померещилось. Я слышала зов рога и видела людей. Во внутренний двор северного крыла въехала целая охотничья кавалькада с грумами и гончими собаками.
– Каковы они собой, эти охотники, мисс Сара? – нехарактерным для себя тоном спросила миссис Марджорум.
– Не могу сказать. Я различила только красные ливреи. Ой нет – один джентльмен мне запомнился, потому что на него как раз упал свет фонаря. Рослый мужчина, седой, сутуловатый, с усами, в коротком, узком в талии камзоле с очень высоким воротником – такие камзолы носили сто лет назад.
– Старый сквайр! – выдохнула миссис Марджорум, повернулась ко мне и произнесла с наигранной веселостью: – Задремали вы, мисс Сара, вот оно вам и приснилось. Самое простое дело – у огня сном забыться, в креслах-то сидя.
– Нет, Марджорум, это был не сон. Меня разбудил охотничий рог, я подошла к окну и увидела, как во внутренний двор, следом за сворой гончих, въезжают охотники.
– Да неужто вы не знаете, мисс Сара, что ворота северного двора вот уж сорок лет как на замок заперты да на засов закрыты? Во двор иначе не попадешь, кроме как из дому.
– Ворота могли открыть сегодня, чтобы дать приют незнакомым джентльменам, – предположила я.
– Не могли, мисс. Единственный ключ от тех ворот здесь, в этой самой комнате хранится, – возразила экономка, указывая на буфет в углу.
– Говорю ведь вам, Марджорум: люди в красных ливреях въехали во внутренний двор. Их лошади сейчас в стойлах, собаки – на псарне. Пойду-ка я лучше спрошу мистера Крайтона, или кузину Фанни, или Эдварда, если от вас правды не добиться.
Я намеренно перечислила хозяев – и моя уловка сработала. Миссис Марджорум стиснула мне запястье.
– Не надо, мисс, ради всего святого! Ни словечка не говорите ни хозяйке, ни хозяину.
– Почему же?
– Потому что такое видение, как у вас нынче было, всегда беду и горе в доме предвещает. Вам ведь мертвецы явились; так-то, мисс Сара.
– О чем вы, Марджорум? – проговорила я, содрогнувшись, несмотря на свои убеждения.
– Мисс Сара, наверняка вы слыхали, что тут у нас, в Крайтон-Эбби, временами кое-что появляется? Правда, хвала господу, давно уж не появлялось, много лет. А почему хвала – да потому, что еще не случалось, чтоб за этим видением несчастье по пятам не шло.
– Да, – поспешно ответила я, – но мне ни от кого не удалось добиться ответа, кто или что именно является.
– Ну еще бы! Те, кому видение бывало, рот держат на замке. А нынче вот и вы… Ох, что толку запираться? Знайте, мисс Сара, что вам явился сам старый сквайр, Мередит Крайтон, у которого старший сын погиб, с коня упав на охоте. Домой его доставили уж мертвым – а было это в декабре месяце, под вечер. Сквайр-то с остальными охотниками часом раньше вернулся; в поле он сына из виду потерял, но не встревожился: думал, мастер Джон устал за день и раньше других к дому коня направил. А нашел его – мастера Джона – один поденщик, совсем бедняк. Лежал мастер Джон в канаве – хребет у него был переломан, – а лошадь рядом бродила. С того дня старый сквайр головы не поднимал и на охоту не ездил – а уж как ему эта забава была по душе! Собак да лошадей распродали, так что внутренний двор пустой стоит, запертый.
– Когда в последний раз видели призрачную охоту?
– Давно, мисс. Я еще совсем девчонкой была. А случилось оно зимою, аккурат в годовщину гибели мастера Джона. Тогда тоже, как и сейчас, большая компания в доме гостила, а в той комнате, которая вам отведена, жил один молодой джентльмен из Оксфорда. Увидал он, как во двор охотники въезжают, и что, вы думаете, учудил? Окошко распахнул да как закричит что было мочи: «Приветствую вас!» А сам он только накануне прибыл, ничего не знал про поместье. Вот настает время ужина, он возьми да и спроси, где его друзья охотники и возьмут ли они его завтра с собой, а то ему страсть как не терпится со здешними гончими да по стерне промчаться. Крайтон-Эбби тогда принадлежало батюшке нынешнего хозяина, а хозяйка сидела во главе стола. Как она, сердечная, побледнела от таких-то слов! И неспроста. Еще и неделя не кончилась, как хозяин слег. Удар его хватил, он дара речи лишился и не узнавал уж никого.
– Это просто прискорбное совпадение, – прокомментировала я.
– Слыхала я и другие истории, мисс, от людей, которые сочинять не станут. И все на одном сходились: только покажется кому старый сквайр со своим выездом – быть в доме покойнику.
– Невероятно! – воскликнула я. – Не могу в это поверить, и все тут. А мистер Эдвард знает о предзнаменованиях?
– Нет, мисс. Его отец и матушка всегда следили, чтоб никто ему не проболтался.
– На Эдварда это не произвело бы впечатления. Он слишком здравомыслящий молодой человек.
– А вы, мисс Сара, вы ведь ничего не скажете ни хозяину, ни хозяйке, правда? – заговорила верная Марджорум. – Не то они огорчатся, тревожиться станут. Если уж зло на пороге, не в человеческих силах в дом его не впустить.
– Сохрани Господь! – отозвалась я. – Надеюсь, никого в поместье не ждет несчастье. Да и не верю я в видения и знаки судьбы. Скорее уж я приму версию, что грезила наяву – с открытыми глазами, стоя у окна, чем соглашусь, что мне явились тени умерших.
Миссис Марджорум только вздохнула. Ясно было: она-то твердо верит в призрачную охотничью кавалькаду.
Я вернулась к себе – пора было одеваться к ужину. Как ни старалась я задействовать здравый смысл, впечатление, произведенное на мой разум и мои нервы, не ослабевало. Я только и думала, что об охоте старого сквайра, и нехарактерный страх перед грядущей бедой угнетал меня, как вещественный груз.
В гостиной я застала превеселое общество: за ужином не стихали разговоры и смех, – но я заметила, что кузина Фанни чуточку приуныла – конечно, из-за того, что Эдварду неймется ехать в Уичерли.
Едва успев сделать такой вывод, я ощутила приступ ужаса. А если и впрямь тени, виденные мной, предвещают опасность для Эдварда – наследника, единственного сына в семье? Сердце мое похолодело, но уже в следующий миг я мысленно побранила себя за слабость.
«Для пожилой служанки естественно верить в подобные вещи, – убеждала я себя, – но, когда речь о женщине образованной, повидавшей мир – такой, как я, – суеверия просто смешны».
Однако с того самого момента я задумалась, как бы предотвратить отъезд Эдварда. На мои собственные способности к убеждению надежды было мало: я не удержала бы его дольше чем на час, – а вот ради Джулии, соблаговоли она умерить гордыню и обратиться к Эдварду с такой просьбой, он принес бы в жертву любое развлечение. И я решила нынче же воззвать к мисс Тримейн.
В тот вечер все мы чувствовали особенное оживление. Слуги и их гости отплясывали в холле, а мы, небольшими группками рассевшись на галерее и на лестнице, наблюдали сверху. Более удобного случая полюбезничать не придумаешь – чем молодежь вовсю и пользовалась, – но только не Эдвард Крайтон и его невеста – эти двое предпринимали все усилия, чтобы держаться на максимальном расстоянии друг от друга.
Покуда внизу, в холле, продолжалось шумное веселье, мне удалось увлечь мисс Тримейн к витражному окну на лестнице, в нише, где стояла широкая дубовая скамья. Мы уселись рядом, и я по секрету рассказала обо всем, чему стала свидетельницей, а также передала разговор с миссис Марджорум.
– Святые небеса, мисс Крайтон! – воскликнула молодая леди, вскидывая свои тонкие брови в неприкрытом презрении. – Уж не пытаетесь ли вы мне внушить, что, подобно старухам, верите в привидения, предзнаменования и прочий бред?
– Клянусь вам, мисс Тримейн, сверхъестественное никогда меня не волновало, – прямо ответила я. – Но то, что явилось мне сегодня, находится за гранью человеческого разумения. Весь вечер я тревожусь и помимо собственной воли связываю увиденное с визитом Эдварда в Уичерли. Будь я способна помешать Эдварду, сделала бы это любой ценой, но мне это не удастся. Влияние на моего кузена имеете только вы одна. Используйте же его, ради всего святого! Предпримите что-нибудь: что угодно – лишь бы Эдвард отказался от охоты с гончими из Дейлборо.
– По-вашему, я должна унизить себя? Взмолиться к мистеру Крайтону, чтобы он поступился одним из своих удовольствий – при том, что всю неделю он относился ко мне так… так, как относился?
– Я признаю, что Эдвард своим поведением обидел вас. Но вы ведь любите его, мисс Тримейн, хоть и слишком горды, чтобы обнаружить свое чувство при посторонних. Я знаю: вы его любите. Заклинаю вас, поговорите с ним: не дайте ему подставить под удар свою жизнь, ведь всего несколько ваших слов оградят его от опасности.
– Едва ли мистер Крайтон отменит поездку по моей просьбе, – ответила мисс Тримейн, – я же не дам ему повода унизить меня отказом. Вдобавок ваши страхи – полная чепуха. Будто никто еще никогда не охотился! Мои братья зимой выезжают на охоту четыре раза в неделю – каждый год, заметьте, – и до сих пор целы и невредимы.
Я не сдалась: умоляла эту упрямицу и гордячку, пока она терпела мои речи, да только напрасно. Мисс Тримейн стояла на своем: никто не уговорит ее унизиться перед Эдвардом Крайтоном посредством просьбы об одолжении. Мистер Крайтон сторонится ее – таков его выбор. Что ж, и она в свою очередь ему продемонстрирует, что вполне проживет и без него. Когда придет срок уезжать из Крайтон-Эбби, они с мистером Крайтоном распрощаются как чужие.
Так завершился вечер; наутро, за завтраком, я узнала, что Эдвард еще на заре уехал в Уичерли. В нашем маленьком дружном кружке образовалась печальная пустота: по крайней мере, такое ощущение было у меня, – но тосковала не только я: некое прекрасное гордое лицо с того утра было очень бледно, даром что его обладательница напускала на себя нехарактерную веселость и утруждалась попытками (с непривычки неумелыми) быть дружелюбной со всеми и с каждым.
С тех пор, как уехал Эдвард, дни мои тянулись медленно. Меня угнетала смутная тревога, от которой я никак не могла избавиться. Дом, хоть и полный приятных людей, без Эдварда казался скучным и унылым. Его место так и зияло пустотой перед моими глазами, а ведь туда сразу был усажен другой человек, чтобы не прерывался ряд гостей по обе стороны длинного обеденного стола. Хохот молодых беззаботных джентльменов по-прежнему эхом долетал из бильярдной, барышни с прежним легкомыслием предавались флирту – ни тех ни других отсутствие наследника ни в малейшей степени не огорчало, – но со мной произошла кардинальная перемена. Я была во власти зловещего видения. Мой разум беспрестанно прокручивал слова экономки: призрачная охотничья кавалькада, мол, предвещает смерть и скорбь роду Крайтонов.
Софи и Агнес беспокоились о благополучии брата не больше, чем гости. Приближался новогодний бал – грандиозное событие, на котором и сосредоточились помыслы юных девиц. На один вечер должны были собраться все сколько-нибудь значительные персоны, наличествующие в радиусе пятидесяти миль; в Крайтон-Эбби не осталось бы угла, свободного от гостей из особенно дальней дали, в то время как гостям из дали средней надлежало ночевать у самых достойных арендаторов. Само распределение гостей по комнатам и домам представляло трудность, и миссис Крайтон целые утра не знала ни минуты отдыха: то ее отвлекала экономка, то приносили записку от повара, то главный садовник спрашивал насчет цветочного убранства – словом, каждая мелочь требовала личного участия хозяйки дома. Эти хлопоты, да еще старание потрафить каждому гостю, занимали время моей кузины Фанни, так что ей недосуг было давать волю дурным предчувствиям, даже если они и гнездились в материнском сердце. Что до хозяина, он почти не покидал пределов библиотеки, где, сказавшись занятым с управляющим, штудировал древнегреческую литературу, так что разгадать его истинные чувства почти не представлялось возможным. Всего однажды я слышала, как он говорил о сыне, и по тону поняла, с каким напряжением мистер Крайтон ждет Эдварда домой.
Для Софи и Агнес шила бальные платья модистка с Вигмор-стрит, француженка; чем меньше времени оставалось до бала, тем больше объемных коробок доставляли в Крайтон-Эбби, и целыми днями в спальнях и гардеробных барышень шли закрытые дамские консилиумы и примерки. Туда то и дело звали и меня, с тем чтобы я, обремененная смутным ожиданием беды, высказалась о гармонии розового тюля с ландышами или желтого шелка с яблоневым цветом.
Наконец наступило утро первого января; период между ним и отъездом Эдварда показался мне неестественно долгим. Погода была ясная, солнце почти по-весеннему нежило безлиственные парк и рощу. Большая столовая, где ради Нового года накрыли завтрак, положительно гудела от поздравлений и пожеланий; старый год обитатели Крайтон-Эбби накануне проводили не менее весело. Однако Эдвард не возвратился, и я тосковала по нему. В то утро я почувствовала подобие симпатии к мисс Тримейн. Я с самого начала наблюдала за ней и видела, как с каждым днем усугубляется бледность ее лица, но нынче по мутности глаз догадалась: Джулия Тримейн провела бессонную ночь. Сомнений не было: она несчастна. Да, эта гордая и неумолимая натура страдала – и прежестоко.
– Сегодня он будет дома, – шепнула я Джулии, которая в величественном безмолвии застыла над тарелкой с нетронутым кушаньем.
– Кто – он? – отозвалась она, обдав меня ледяным отчуждением во взгляде.
– Эдвард. Он ведь обещал вернуться к балу, как вам известно.
– Мне ничего не известно о намерениях мистера Крайтона, – процедила Джулия, явив высшую степень надменности. – Хотя его обязанность быть на балу сама собой разумеется. Едва ли он планирует нанести оскорбление половине графства, сколь бы мало ни ценил тех, кто гостит в доме его отца.
– Вы знаете, что в этом доме есть одна особа, которую Эдвард ценит превыше кого бы то ни было, мисс Тримейн, – произнесла я, чтобы смягчить это гордое сердце.
– Ни о каких особах я ничего не знаю. Но откуда у вас этот мрачный и торжественный тон? Мистер Крайтон вернется – это бесспорно. Нет причин, которые бы ему помешали.
Эту фразу Джулия выдала в несвойственной ей манере, то есть почти скороговоркой. Мне достался пронзительный вопрошающий взгляд – опять же нехарактерный для мисс Тримейн, – и в нем я, растроганная, прочла тревогу высшего накала.
– Как нет и разумных причин для беспокойства, пусть даже легкого, – ответила я. – Но вы ведь помните, что я вам рассказывала несколько дней назад. Это видение терзает меня; Эдвард, вернувшись целым и невредимым, снимет камень с моей души.
– Мне жаль, что вы поддаетесь этой слабости, мисс Крайтон.
Вот и все, что сказала Джулия, однако после завтрака заняла место в гостиной при столовой, у окна, выходившего на извилистую подъездную аллею; отсюда Джулия уж точно не проглядела бы никого, кто направлялся бы к парадному крыльцу Крайтон-Эбби. Там она провела целый день. Все в доме были в большей или меньшей степени поглощены хлопотами, связанными с вечерним торжеством, или, по крайней мере, заняты своими прическами и туалетами, но Джулия Тримейн так и сидела у окна с книгой и с готовым объяснением своей пассивности – мнимой мигренью, упрямо отказываясь, однако, пойти к себе и лечь в постель, о чем ее просила матушка.
– К вечеру ты совсем расклеишься, Джулия, – произнесла, наконец, миссис Тримейн почти сердито. – У тебя уже несколько дней нездоровый вид, а нынче ты бледна как привидение.
Я знала, что Джулия поджидает своего жениха, и жалела ее всем сердцем, ибо часы текли, а Эдвард не возвращался.
Обед был подан раньше обычного, затем мы сыграли пару партий в бильярд и прошлись с проверкой по парадным комнатам, где горели одни только восковые свечи и витали экзотические ароматы. Далее следовал длинный отрезок времени, посвященный таинству под названием «дамский туалет», когда горничные тащат из гладильной целые ворохи нижних юбок из гофрированного муслина, а в коридоры из спален просачивается запах волос, нагретых щипцами для завивки. В десять часов оркестр стал настраивать скрипки, а на широкой дубовой лестнице появились очаровательные барышни и элегантные джентльмены. Величаво спускались они, в то время как за стенами особняка нарастал характерный шум, производимый экипажами, а звучные голоса возвещали о прибытии лучших людей графства.
Нет нужды в подробностях описывать новогодний бал. Очень похожий на все подобные торжества, он прошел блестяще и показался восхитительным тем участникам, чьи сердца изначально были беззаботны и счастливы, а также тем, кто еще умел целиком отдаваться сиюминутному наслаждению. Для тех же, кто нес на сердце тяжесть потаенной тревоги, новогодний бал свелся к веренице оживленных лиц и пышных платьев, да и они, утомляющие калейдоскопическим однообразием форм и оттенков, пронеслись словно бы стороной.
Я не находила гармоничности в игре оркестра, не упивалась блеском общего великолепия. Тянулись часы; был подан и съеден ужин, пары наслаждались танцевальными новинками, которые всегда почему-то кажутся лучше давно известных танцев, но Эдвард Крайтон так и не появился среди нас.
О нем, разумеется, справлялись, и миссис Крайтон приносила извинения за его отсутствие самым спокойным тоном, на какой была способна. Бедняжка! Я-то знала, что она вне себя от тревоги, даром что приветствует гостей со всегдашней милой улыбкой и еще находит в себе силы вести оживленные разговоры на любые темы. На несколько минут миссис Крайтон осталась в одиночестве: сидела, глядя на танцующих, – и вот тут-то я заметила, как растаяла ее улыбка, сменившись страдальческой гримасой. Я взяла на себя смелость подойти к ней – и как же она взглянула на меня! Никогда не забыть мне этого взгляда.
– Мой сын, Сара! – молвила Фанни едва слышно. – С ним случилось несчастье!
Я взялась утешать ее, только ничего у меня не вышло, ведь и на мое сердце все ощутимее давила та же тяжесть.
Джулия Тримейн танцевала только в самом начале вечера и, полагаю, исключительно для отвода глаз: упаси господь, кто-нибудь заподозрит, что ее огорчает отсутствие жениха. После двух или трех танцев она сказалась усталой и потом уж сидела среди почтенных матрон. Несмотря на бледность, Джулия выглядела прелестно в белом тюлевом платье; на ее золотистых волосах мерцал венок из остролиста, украшенный бриллиантами.
Веселье пошло на спад; самые неутомимые танцоры кружились в финальном вальсе, когда я случайно посмотрела в сторону двери – и вздрогнула, ибо в проеме, не вступая, но с тревогой заглядывая в зал, стоял незнакомец. В руке он держал свою шляпу, одет был буднично, а вот лицо его пугало бледностью. Я сразу подумала о несчастье, но в следующее мгновение незнакомец исчез и больше не показывался.
Я держалась рядом с кузиной Фанни, пока зал не опустел. Ушли в свои комнаты даже Софи и Агги, воздушные платья которых после резвых танцев имели плачевный вид. Только супруги Крайтон да я остались в парадных комнатах, где бесчисленные цветы жалко поникли, а восковые свечи в серебряных подсвечниках догорали одна за другой.
– По-моему, вечер удался, – произнесла Фанни, с тревогой поглядывая на мужа, который потянулся и зевнул, выражая всем своим видом великое облегчение.
– Да, все было недурно. Один лишь Эдвард грубо нарушил этикет, не появившись на торжестве. Поистине нынешние молодые люди думают только о собственных удовольствиях. Полагаю, в Уичерли его задержало нечто действительно привлекательное, и он просто не смог оторвать свою особу от этой приманки.
– Раньше он не нарушал обещаний, – возразила миссис Крайтон. – Неужели ты не обеспокоен, Джордж? Тебе не приходит в голову, что… что случилось нечто… непредвиденное?
– Что могло случиться? Нэд – один из лучших наездников графства. Едва ли нам следует опасаться несчастных происшествий с нашим сыном.
– Он мог заболеть.
– Только не он. Это же юный Геркулес. Вдобавок, если бы он захворал – что совершенно исключено, – из Уичерли прислали бы весть об этом.
Не успел мистер Крайтон договорить, как подле него словно вырос старый дворецкий, Труфолд, с лицом мрачным и встревоженным.
– Там один джентльмен хочет вас видеть, сэр, – доложил он. – Только чтоб непременно с глазу на глаз.
Мы с Фанни расслышали каждое слово, хотя Труфолд изъяснялся шепотом.
– Он из Уичерли? – выдохнула Фанни. – Проси его сюда.
– Он желает беседовать только с хозяином, мэм. Провести его в библиотеку, сэр? Там свет еще не гасили.
– Так и есть: он из Уичерли, – произнесла Фанни, ледяной рукой стискивая мое запястье. – А что я говорила? Мой сын попал в беду. Проводите гостя сюда, Труфолд. Я на этом настаиваю.
Странно было услышать столь властные интонации от жены, неизменно почтительной с мужем, и от госпожи, столь ласковой со слугами.
– Да, Труфолд, делайте как вам сказано, – поддержал мистер Крайтон. – Какую бы дурную весть ни привез этот человек, мы выслушаем ее вместе.
И он обнял Фанни за талию. Оба были бледны как мрамор, оба застыли как изваяния, ожидая неминуемого удара.
Вошел незнакомец – тот самый, которого я видела в дверном проеме. Оказалось, что этот суровый человек средних лет служит викарием в Уичерли и является духовником сэра Фрэнсиса Уичерли. Свое известье он сопроводил всеми обычными фразами, принятыми среди христиан для утешения ближних и привычными для того, кто по роду занятий имеет дело с прискорбными событиями; притом святой отец не поскупился на сочувствие и от себя лично. Пустые слова; напрасные усилия: удару суждено было обрушиться, и мирские увещевания не умалили его мощи даже на ничтожный вес птичьего пера.
В Уичерли по случаю первого дня нового года затеяли скачки с препятствиями, и Эдварда Крайтона удалось склонить к участию на его любимом гунтере[29] по кличке Порох. Эдвард рассудил, что вполне успеет вернуться домой к балу, и согласился. Порох с легкостью брал препятствия, пока не дошло до последнего из них – двойного барьера, за которым была канава с водой. Жеребец хотел резко остановиться, но по инерции перелетел кувырком через барьер, перенеся и всадника; последний, впрочем, тут же упал вблизи от дороги, где, как на грех, находился тяжелый каменный каток для выравнивания грунта. Поскольку Эдвард падал головой вперед, на голову и пришлась основная сила удара. Вот и все. Пока священник излагал подробности трагедии, что-то побудило меня оглянуться. Я увидела Джулию Тримейн, которая стояла у викария за спиной. Она слышала каждое слово, но не позволила себе ни исторгнуть крик, ни явить хотя бы один признак неминуемого обморока: замерла в ожидании финала.
Не знаю, чем закончилась та ночь. Всех нас охватило какое-то жуткое оцепенение. Подали экипаж, и мистер и миссис Крайтон отправились в Уичерли за своим мертвым сыном, ибо он умер прежде, чем его донесли до дома сэра Фрэнсиса. Я вслед за Джулией Тримейн прошла в ее комнату и сидела с ней, пока не забрезжила зимняя заря – горчайшая из зорь.
Остается сказать совсем немного. Жизнь идет своим чередом, хотя бы сердца и были разбиты. Для поместья Крайтон-Эбби наступило тяжелое время отчужденности. Хозяин практически поселился в своей библиотеке, заперся от всего мира, похоронил себя почти так же бесповоротно, как это делают монахи-отшельники. Я слышала, что с того дня никто не видел улыбки Джулии Тримейн. Она до сих пор не замужем, никуда не выезжает из отцовского поместья; она горделива и сдержанна с равными по положению, но к окрестным беднякам добра и участлива, словно ангел. Да, эта своевольная девица, некогда заявлявшая, что не выносит спертого воздуха лачуг, стала истинной сестрой милосердия, вот разве что монашеских одежд не носит. Так глубокое горе способно изменить течение жизни женщины.
Со своей кузиной Фанни я много раз виделась с того ужасного вечера, ведь я по-прежнему желанная гостья в Крайтон-Эбби. Моя кузина предстает спокойной и приветливой, исполняет свои обязанности, улыбается, глядя на малышей Софи и Агнес. Это почтенная хозяйка огромного дома, но я знаю: главная пружина ее жизни сломана, мирская слава для нее прошла, земные удовольствия и радости она встречает уныло и безучастно, как женщина, для которой все покрыто темной тенью неизбывной скорби.