Утром во вторник внезапно позвонил Константин – впервые после нашего знакомства, то есть спустя три недели. После серии стандартных приветствий и выяснений, как жизнь, он торжественно сообщил:

– Сегодня, на 4 октября, назначена та самая акция. На улице Сикорского все пройдёт, в час дня.

– Там же вроде американское посольство? – удивился я.

– Точно так. Вот там и будут сиськами трясти наши девушки.

– Смело. А ваши верховные кураторы вам рога не обломают?

– Всё согласовано, не нужно волноваться, – успокоил меня он.

– Константин, важный вопрос, – решил подколоть его я. – Вы специально назначили свою акцию на эту дату, столь важную для всего человечества?

Константин затих, явно пытаясь каким-то образом выяснить, чем же так знаменательна для всего человечества дата 4 октября.

– Не понял тебя, Игорь – сдался в итоге он. – Чем эта дата так знаменательна?

– Четвертого октября 1957 года впервые в истории человечества люди вышли в космос – был запущен первый в мире искусственный спутник Земли.

– Это правда? Серьёзно, вот так все и было?

– Абсолютно.

– А кто это сделал, американцы? Тогда нам в акцию неплохо ложится эта история, – захлопотал в телефоне Константин. – Сделаем девчонкам космические бикини, на сиськи бумажные ракеты присобачим и все такое.

– Это сделали русские. Ну, советские. Это сделал Советский Союз. Ракета взлетела с космодрома Байконур четвёртого октября 1957 года. Американцы облажались, тогда только к зиме что-то там у них полетело, но всему человечеству было уже пофиг. Русские оказались в космосе первыми.

Константин снова затих в глубинах телефона, потом через минуту буркнул:

– Нам это не годится, – и отключился.

Все ж таки американизм – это последнее прибежище негодяя.

До начала акции у меня оставалось часа четыре, и я собрался потратить их на разбор и сортировку архивов в ноутбуке. Часть материала следовало заархивировать и слить в зашифрованные облачные хранилища, чтобы в случае форс-мажора, связанного с интересом ко мне СБУ или подобных организаций, им было бы нечего мне предъявить. А то я тут читал уже несколько историй, как журналистов высылали только за хранение архивов видео с антиправительственных митингов. Это на Украине всерьёз квалифицировалось как антигосударственная деятельность, а если владелец архива был гражданином Украины, ему вменяли даже государственную измену.

Но я успел только поставить архивы на закачку, когда в домофон требовательно позвонили – резкими, множественными нажатиями на кнопку звонка. Так не звонят разносчики рекламы или проповедники – так звонят полицейские или гопники.

Я выглянул в окно и увидел внизу, возле подъезда, человек пять юных гопников в знакомых мне футболках «Национального корпуса».

Я призадумался. Можно было бы сразу открыть дверь и побеседовать с гопниками, но это означало длительный конфликт с фиксацией места моего проживания – ежу понятно, что пенсионер Макаренко, который как бы должен нацикам миллион гривен, не будет бить морды этим нацикам. А я-то буду.

Я решил не открывать им дверь и вообще не обозначать своего присутствия – в конце концов, что они могут сделать с металлической дверью? Ну, разукрасить деревянную облицовку очередной грозной надписью, ну, насрать под дверями.

Но я недооценил креативные возможности нациков или их опыт по избавлению от политических оппонентов. Для начала в окно кухни прилетела пустая бутылка, и окно оказалось разбитым. А потом туда прилетел коктейль Молотова, и я чудом избежал ожогов, спешно заваливая разлившийся горящий бензин с маслом грудой мокрых тряпок – водой его тушить бесполезно.

После двух таких приветов я понял, что придётся выходить во двор на разговор, иначе сожгут весь дом. Всё верно сказал давешний официант – это же животные.

Я крикнул им из разбитого окна, что выхожу, потом зашёл отлить в туалет перед неизбежной дракой и обратил внимание на замечательный чугунный вентиль на кране с холодной водой. Отверстия вентиля идеально подпадали под размеры стандартного кастета. Отвинтив гаечку сверху, я забрал вентиль себе в карман, после чего вышел на лестничную клетку, аккуратно заперев дверь на оба замка.

Внизу меня уже ждали. Их действительно было пятеро, они встали полукругом перед дверями подъезда, чтоб мне было страшнее.

Но когда я вышел и как следует рассмотрел их, мне не стало страшно, мне стало смешно. Передо мной стояли пятеро дрищей, каждый из которых невольно заступал за соседа рядом, когда я поворачивал свой стокилограммовый корпус к нему. Смотрели они все настороженно, если не испуганно.

– Добрый день, господа. Вы в двадцать седьмую квартиру стучались, верно я понимаю?

– Верно, – ответил мне один ближайших ко мне юношей, грозно нахмурив тонкое вытянутое личико. Он ещё был обрит наголо, чтобы казаться страшнее, но выглядело это скорее комично. Я сделал шаг к бритому, и он невольно отшатнулся.

– Чем обязан? – теперь я обращался конкретно к бритому, поскольку он явно выступал тут главным.

– Ты Георгий Макаренко? Ты нам должен миллион гривен.

Я достал ксиву польского радио, благоразумно нарисованную в числе прочих ещё в августе:

– Я Степан Коцаба, работаю на польское радио «Авторевю». Квартира куплена радиостанцией два месяца назад. Хотите огрести от Интерпола звонких лещей?

Нацики опешили.

– Здесь жил Георгий Степанович Макаренко, охранник ЧОП «Азимут». Он нам должен денег, – пробормотал бритый, отступая от меня ещё на шаг.

– Жил да сплыл, – отозвался я. – А теперь вы должны мне денег за ремонт и беспокойство. Мне Билецкому счёт за ваши фокусы предъявить, верно я понимаю?

– Мы разберёмся, – ответил бритый, отходя ещё на шаг и поворачиваясь ко мне спиной. Остальные точно повторили его движения, в итоге все они оказались на дороге перед подъездом. Туда тут же подъехал микроавтобус, старенький, потёртый жизнью Ford. Оттуда выглянул водитель, тоже в футболке «Национального корпуса», но сам постарше.

– Ну что тут у вас, разобрались? – весело крикнул он в открытое окно, смерив меня неприязненным взглядом.

– Это не тот. Тот ещё раньше продал квартиру, скотина, и смылся, – ответил ему бритый.

– Охренеть, – выругался водитель. – А окно вы разбили?

Я сделал несколько шагов к микроавтобусу.

– Там, кроме разбитого окна, ещё бутылка с зажигательной смесью была. Кто мне ремонт будет оплачивать? Новая кухня сто семьдесят тысяч гривен стоила, твой микрик дешевле обойдётся. Я человек уважаемый, за меня спросят уважаемые люди, так не оставят это всё, не надейтесь.

Водила потух взглядом, вдруг засуетился, переключая передачи, потом нервно, рывком, сдал назад, разворачивая Ford.

– Давайте в машину, потом разберёмся, – крикнул он, глядя мимо меня.

Гопники быстро запрыгнули в распахнутые двери машины, тут же микроавтобус тронулся с места. Я проводил его взглядом, потом вернулся в квартиру, наводить порядок и заказывать новое окно в сервисной службе местной управляющей компании.

Стекло мне заменили за два часа и тысячу гривен, так что на акцию у американского посольства я почти не опоздал.

Здание посольства оказалось огромным сооружением, занимающим территорию, сравнимую с крупным городским микрорайоном. Территория эта была огорожена очень высоким, метра в три, металлическим забором, а сами здания дипломатической миссии располагались в глубине охраняемой зоны, так что бутылку с зажигательной смесью точно не докинешь. В целом американцы, конечно, намного лучше подготовились к атакам отморозков, чем наши дипломаты.

Впрочем, сегодняшняя акция совершенно точно никак не угрожала безопасности посольских служащих – активисты послушно выстроились в месте, указанном им надменным, даже хамоватым охранником. Место это было указано метрах в пятидесяти от забора, так что, чтобы снять пикет с привязкой к посольству, операторам приходилось очень стараться – снимать с таких ракурсов, чтобы в кадр попала не только наглядная агитация активистов, но и здание посольства или хотя бы американский флаг над ним.

– Стоп отмыванию денег Януковича! Позор прислужникам российских сатрапов! Америка, опомнись, верни деньги украинского народа! – закричали вдруг активисты по команде сухощавого молодого человека, одетого, несмотря на жару, в костюм-тройку.

Я узнал Константина, но он меня узнавать не спешил, занятый выстраиванием мизансцены – вывел трёх стройных девушек перед камерами, потом скомандовал, чтоб им принесли три пластиковых таза с ксерокопиями стодолларовых купюр, затем выстроил позади девиц шеренгу мужиков в камуфляже с бумажными масками Януковича на лицах.

Я не стал навязываться Константину, а поставил камеру на штативе рядом с коллегами и спокойно ждал обещанного сенсационного действия.

– А сейчас американская и украинская публика будет шокирована нашим публичным разоблачением! Вы увидите истинную сущность сделки, которая была заключена между главой национального банка Украины Валерией Гонтарёвой и кровавым тираном, сброшенным с трона восставшим народом Украины, Виктором Януковичем, – вдруг завопил один из активистов в маске Януковича.

Девушки дружно взглянули на Константина, и тот кивнул. Тогда они стали стягивать с себя свои маечки, но делали это так стыдливо, если не сказать, целомудренно, что их стало жалко. Стащив с себя майки и оголив таким образом грудь, девушки некоторое время прикрывались майками, зажатыми в маленьких кулачках, пока, наконец, Константин не рявкнул на них:

– Уберите майки вообще на хрен, дуры! Стирать начинайте!

Девушки испуганно бросили майки в тазы к ксерокопиям американских долларов и принялись неумело изображать стирку. Операторы встрепенулись, сняли камеры со штативов, присаживаясь рядом с самодеятельными прачками и снимая голые груди в упор. Девушки при этом краснели, смущались, не поднимая глаз выше своих дурацких тазиков.

К Константину подошёл один из операторов, задав вопрос, который и у меня вертелся на языке:

– Костя, ты откуда набрал этих детей, похитил из Института благородных девиц? Они же невинны, как ангелы. Даже мне неловко их снимать, а уж меня, циника, ты знаешь.

Константин в ответ только развёл руками:

– Да сам вижу, дурдом, да. Подвели поставщики, – неубедительно отбрехался он.

Оператор покачал головой:

– Сэкономил ты, Костя, я же вижу, что сэкономил. Заказал непрофессиональных эскортниц у сволочи Бондарика, да? Несчастных детей мигрантов из Донбасса эксплуатируешь, зараза?

– Семён, отвали. Ты им, может, заплатишь? Ну, скажи – ты заплатишь этим несчастным детям по сотке баксов за полтора часа вот такой херни? Нет, не заплатишь? Тогда закрой рот и иди работать, гуманист херов.

Девушки уныло стирали свои майки с долларами уже полчаса, краска с их лиц ушла, вместо смущения появилось отстранённое, тупое выражение – с таким обычно идут на расстрел или сидят в очереди к стоматологу.

Массовка из активистов тоже не демонстрировала энтузиазма – это были по большей части пожилые, бедно одетые и откровенно измученные люди. Между собой они разговаривали исключительно по-русски и больше всего походили на мигрантов из Донбасса – похоже, Константин сэкономил дважды, заказав и массовку, и эскортниц у одного источника.

Прохожие тоже не сильно заинтересовались акцией – разве что двое подвыпивших мужичков остановились обсудить важную проблему.

– Смотри, Ваня, девчонки стирают что-то. А бюстгальтеров на них и не видно!

– Точно, Николай. Вот раньше женскими трусами можно было машину помыть! А сейчас даже очки не протрёшь.

Потом эти пьяницы осторожно, с тревогой оглядываясь по сторонам, подобрали несколько цветных ксерокопий стодолларовых купюр, разбросанных по асфальту, и быстро ушли.

Когда акция откровенно наскучила всем, включая журналистов, из служебного помещения снова вышел надменный охранник в чёрной униформе.

– Заканчиваем! – рявкнул он Константину, с неодобрением косясь на девушек с тазиками и раскиданные по тротуару купюры. – И прибрать тут всё за собой быстро!

Исполнять распоряжение охранника бросились все, от несчастных девушек до активистов и журналистов.

Девушки первыми бросили тазики, достали оттуда свои маечки, и, спрятавшись за спинами активистов от назойливых камер, за пару секунд вернули себе приличный вид. Я, стесняясь самого себя, подошёл к ним после этого и задал один вопрос:

– Барышни, вы из Донецка или из Луганска?

Одна из них отвернулась, кусая губы, а две остальные дружно, в голос, вдруг заревели, даже не отворачиваясь от меня.

Я снял камеру с плеча и пошёл к станции метро. Константин что-то крикнул мне вслед, но я понимал, что, если вернусь, ударю его по лицу как минимум три раза, за каждую из донбасских девиц, поэтому решил не реагировать.