Ночью меня разбудил звонок директора.

– Ты где? – спросил он меня без всяких предисловий.

– В кровати, – честно ответил я спросонок.

– Через двадцать минут ты должен быть на Воздухофлотском проспекте, 27. Нацики громят российское посольство, жгут машины, охрана открыла стрельбу. Нам нужна картинка. Немедленно!

– Лечу, – собравшись за минуту, я выскочил на улицу. Сейчас тот факт, что улица была тупиковой, играл против меня – за такси пришлось бежать на Бессарабскую площадь.

Таксист оказался информированным – он дважды уточнил адрес, после чего хмуро сказал:

– Садитесь, но учтите – к самому посольству я подъезжать не буду, они там машины жгут, мне это не надо.

По пустым ночным улицам мы приехали быстро, но всё равно опоздали – возле посольства бродили в темноте лишь съёмочные группы местных телеканалов, да несколько растерянных полицейских.

В спешке я забыл взять накамерный свет, пришлось ходить хвостиком за первым попавшимся оператором с хорошим светом, пока он не гаркнул на меня:

– Ты чего тут за мной ходишь как привязанный?!

– Свет забыл, понимаешь.

– А я тебе что, Прометей? Отойди, не доводи до греха, – сказал он слишком взвинченно, чтобы можно было игнорировать его просьбу. Мне не раз и не два доводилось драться с другими операторами – как правило, за удачную точку съёмки, хотя бывали и другие причины.

Сейчас драться было бы совсем неразумно. Я пошёл в обход здания в расчёте на то, что увижу ещё где-нибудь свет. На заднем дворе посольства его оказалось более чем достаточно – там горели, озаряя окрестности ярким оранжевым пламенем, сразу две машины российских дипломатов.

Пожарных машин или хотя бы полиции видно не было. Я подошёл поближе и начал снимать.

– Ты кто такой? – на меня из темноты вышли несколько фигур в камуфляже.

– Журналист, – отозвался я спокойно, продолжая снимать.

– Мы тебе тут снимать не разрешали, «журналист». Ты москаль, что ли? Говоришь странно.

Первая фигура, коренастый крепыш с боксёрскими ушами, подошёл ко мне в упор:

– Ты глухой, что ли? Отвечай!

Он без замаха попробовал снести меня боковым ударом, но я его ждал, поэтому уклонился и тут же отступил назад, в темноту окружающих меня кустов.

– Иди сюда, поговорим, – крикнул мне крепыш с освещённой дорожки.

Я переложил камеру в правую руку и предложил ему самому идти ко мне в темноту.

–Ты дурак, что ли? Мы из «С14»[6], не слыхал про таких? – ответил он с недоумением или с иронией.

Про таких я, разумеется, слыхал – это были тонтон-макуты Киева, отряды проправительственных боевиков, держащие в страхе мирное население и даже полицейских. Они открыто избивали несогласных, давали после каждого резонансного случая интервью местным СМИ, но их ни разу не привлекли к ответственности за насилие. Предполагалось, что они также виновны в убийствах многих украинских оппозиционеров, но ни следствия, ни судов, разумеется, не было. Ничего не писали про них и в европейской прессе – видимо, чтобы лишний раз не путать своего читателя, который привык слышать про Украину только позитив и от подобных новостей мог бы сильно расстроиться.

Пока мы стояли, набычившись, друг против друга, подъехала пожарная машина, празднично сияя спецсигналами. Дорогу ей неожиданно перегородила группа штурмовиков в камуфляже, а мой противник гаркнул в кабину:

– Здесь никто ничего не будет тушить, сказано уже было десять раз. Уезжай!

Я воспользовался заминкой и сделал несколько шагов назад, дальше в темноту. Потом осторожно пошёл сквозь какие-то кусты в сторону от посольского здания. Слышны были голоса:

– А куда этот делся?

– Я не видел.

– А кто должен видеть? Давайте, ищите его. Грохнуть мразь!

Я зашагал энергичнее, нырнул в ближайший переулок, потом нашёл в нём подворотню и замер там в самой тени, за решёткой ворот.

Через несколько минут мимо меня, озираясь, пробежало несколько фигур в камуфляже. Первым желанием было броситься в сторону от них, но я знал, что так делать нельзя. И действительно, следом за первой группой преследования прошла вторая, так же внимательно изучая окрестности и вслушиваясь в любой подозрительный шорох.

Где-то в стороне грохнула крышка мусорного бачка, и вторая группа побежала на звук. Тогда я вышел из своей подворотни и быстрым шагом добрался до следующего переулка. Там я снова замер, уже в тени детской площадки, прислушиваясь.

Я вздрогнул, когда внезапно совсем рядом увидел тлеющий огонёк сигареты и услышал насмешливый, но тихий вопрос:

– И от кого мы здесь прячемся?

В плотной тени всё той же детской горки я разглядел двоих полицейских, в форме и при оружии. Они сидели на скамейке и курили.

– Да так, вот гуляю, – ответил я им негромко.

– А документы у тебя есть, гуляка?

Я вытащил из-за пазухи слегка поистрепавшееся уже удостоверение болгарского радио, протянул ближайшему полицаю.

– Это не документ, конечно, но ладно, – ответил он мне. – Так от кого ты тут прятался?

– От тех, от кого и вы, – ответил я, поражённый внезапной догадкой. – От бандерлогов из «С14».

Полицаи помолчали, затягиваясь сигаретками. Потом один из них сказал:

– Да мы не прячемся. Пойдём уже туда, Микола?

– А что там, закончилось уже всё? – проигнорировав напарника, спросил меня Микола.

– Да чёрт их разберёт, – ответил я, присаживаясь к полицаям на скамейку. – Машины ещё горят, а эти к ним пожарных не пускают.

– Не пускают, ага, – согласился Микола.

– Я начал снимать, а они пообещали меня грохнуть, – продолжил я, ища поддержки.

– Ну, эти, если пообещали, значит, грохнут, – успокоил меня первый полицай.

Я помолчал с минуту, переваривая этот ответ, потом всё-таки продолжил осторожную дискуссию:

– У нас в Болгарии за такое в тюрьму сажают.

– А у нас в Украине такие ментов убивают вместе с семьями, и ничего, – неожиданно зло рявкнул Микола, и его напарник испуганно зашептал:

– Да тише ты, Микола.

Тот послушно затих, докуривая сигарету.

Мы посидели молча ещё несколько минут, и я начал замерзать.

– Я пойду, пожалуй, отсюда. В центр – это туда? – показал я рукой.

– Туда. Хочешь, подвезём тебя, – предложил вдруг Микола, прислушиваясь к ночным воплям неподалёку.

– У вас тут машина? – удивился я, вглядевшись в темноту двора. Действительно, в дворовом проезде стоял новенький блестящий полицейский Toyota Prius с погашенными огнями.

Сработала рация, и строгий металлический голос произнёс оттуда:

– Двадцать первый, сообщите, где находитесь.

– Я двадцать первый, нахожусь возле посольства, жду указаний, – нагло соврал Микола в рацию.

– Как обстановка там? – бодро поинтересовался неведомый мне командир.

– Обстановку контролируем, – так же бодро ответил полицай.

– Хорошо, ждите, через полчасика с прокуратурой явимся, на осмотр места происшествия. Чтоб всё было в порядке, как поняли?

– Принято, ждём.

– Не получится тебя подкинуть, давай уже сам, нам ехать надо, – сообщил мне Микола с явной печалью в голосе.

Мы пожали друг другу руки, и я пошёл со двора, по-прежнему внимательно оглядывая окрестности.

В коридоре хостела меня встретила испуганная Алёна. Из приоткрытой двери её комнаты доносились крики и вой сирен из телевизора – судя по всему, шла ночная программа новостей.

– У нас тут чёрт-те что творится в городе, а вы по ночам гуляете. Опасно это, – сказала она, с искренним возмущением далее многословно выговаривая мне за беспечность. – Нельзя так, плохо это кончится. Осторожно нужно.

Я терпеливо слушал её возле двери в свою комнату, не желая обижать невниманием.

На моё счастье, снова позвонил директор, я развёл руками перед Алёной, показывая на телефон, и ушёл к себе.

– Ну что там у тебя, будет материал?

– Минуты полторы всего видео есть, – сообщил я.

– Негусто. А почему так мало?

– Нацики снимать не дали, угрожали, пришлось уходить.

– Понятно. Давай тогда высылай все исходники, что есть, мы сами тут смонтируем. Текст тоже сами. А ты сейчас поспи, а к десяти утра давай на Майдан, там снова заварушка какая-то намечается. Снимай там всё нон-стопом и сразу высылай, сам не монтируй, некогда.

Я включил ноутбук, поставил файлы на закачку и попробовал уснуть. Однако уснуть не получалось – одолевали мрачные мысли. Судя по всему, я не смогу долго продержаться тут, если буду ходить на все мероприятия с участием нациков. Рано или поздно они меня вычислят и искалечат, несмотря на затейливые псевдонимы в редакционных материалах. Сменить внешность не получится, жизнь – это же не водевиль. Ну, не обзаводиться же мне, в самом деле, бородой с париком. Потом я представил себя с бородой и в парике, мысленно заржал и тут же уснул как убитый.

Это воскресное утро началось со стука в дверь. Я быстро вскочил с кровати и оделся, затем постоял у двери, прислушиваясь, но ничего не услышал, решительно выдохнул и открыл щеколду.

За дверью стояла Алёна с подносом: сливки и гренки, и в довесок бездна любопытства. Чашек со сливками на подносе было две.

Я впустил её в комнату, и она сервировала стол, осторожно, но решительно подвинув на краешек работающий ноутбук. Потом она уселась на кровать, оставив мне свободным стул.

Мы начали завтрак в беспокойном молчании, но у меня нервы не выдержали раньше.

– Должен признаться, что я журналист, – сообщил я ей, и она тут же согласно кивнула.

– Я видела вас по телевизору несколько раз. Я очень за вас волнуюсь. Вы ведь знаете, как у нас тут непросто.

– Знаю.

– Не знаете, – горячо возразила она. – У нас запросто могут даже убить, если вы кому-то не понравитесь.

– Ну, я не могу не делать свою работу. Это невозможно.

– Понимаю. Давайте я буду ходить с вами.

– Что?!

– Давайте я буду ходить с вами. Женщину они бить не посмеют, – просто объяснила мне она своё самопожертвование, хлопая редкими ресницами на красных заплаканных глазах.

Я едва не подавился последней гренкой и, закашлявшись, устроил себе паузу на пару минут.

Алёна терпеливо ждала, глядя на меня влажными коровьими глазами.

– Вот что я вам скажу, дорогая Алёна Григорьевна. Вы, конечно, поразили меня своим предложением в самое сердце, – начал я торжественно. Она порозовела от удовольствия, заулыбалась, кокетливо поправляя спутанный комок волос на голове. – Но ходить с вами вместе на съёмки мне нельзя. Не получится разговаривать с людьми, с экспертами разными, политологами, понимаете?

Она помрачнела:

– Ну, я могу сидеть в сторонке, когда вы там кем-то важным беседуете. Я не гордая. А как эти нехристи появятся, я тут же к вам буду подбегать и защищать.

Я встал, прошёл к ней и аккуратно поцеловал её в мокрый от испарины лоб.

– Алёна Григорьевна, давайте я пока сам поработаю, а там дальше посмотрим.

Она послушно кивнула, тут же встала, забрала поднос, чашки и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. За дверью она разрыдалась в голос, но тут же ушла к себе.

На часах было без пятнадцати десять, и я начал быстро собираться.

На Майдане колыхалась толпа в несколько тысяч человек. Я давно не видел на этой площади столько активных и разных по статусу людей. Пришли не только пенсионеры, за двести гривен готовые отметиться на любой акции, но и хорошо одетые домохозяйки, пришли интеллигентного вида мужчины в шляпах, очках и шарфиках, а также студенты и школьники.

Над толпой реяли профессионально отпечатанные плакаты с требованием свободы Надежде Савченко, а также её фотографии, рисунки или просто самодельные таблички с одним именем: «Надя». Савченко стала одной из самых популярных женщин Украины после того, как, будучи наводчицей миномётной батареи добровольческого батальона неонацистов «Айдар», попала в плен к ополченцам Донбасса и была осуждена Донецким судом за причастность к убийству двух журналистов российской телекомпании. Украинские и западные правозащитники признали её политической заключённой, акции в защиту Надежды проходили в Киеве довольно часто, но в это воскресенье на митинг в защиту Савченко впервые явилась сама Юлия Тимошенко, лидер партии «Батькивщина».

Тимошенко прошла к подножию монумента Независимости в окружении плотного кольца телохранителей. На Юлии Владимировне был чёрный траурный плащ и очки в траурной чёрной оправе поверх тёмного макияжа на траурном лице. Нахмурив тонкие брови, Тимошенко произнесла в камеры журналистов несколько дежурных фраз о необходимости освобождения Надежды Савченко из лап кровавого Путина.

«Я хочу обратиться ко всем лидерам всех западных демократических стран: не теряйте ни минуты, включите все свои возможности, все свои силы влияния на Путина для того, чтобы сейчас не допустить смерти нашего героя Надежды Савченко. Я прошу всех людей включиться в борьбу за освобождение Нади», – записал я. Толпа в ответ заголосила привычными лозунгами про «славу» и «смерть», но Тимошенко слушать митингующих не стала и вместе со свитой прошла обратно к лимузину. А напрасно – в огромной толпе вдруг началось скандирование совсем другого слова: «Война!»

– Хватит притворяться! У нас не АТО! У нас война!

– Пусть объявляют войну с Россией!

– Давай войну с Россией!

Перед моей камерой выстроились в ряд сразу несколько с виду интеллигентных мужчин в кружевных шарфиках и золочёных очках.

– Мы должны начать полноценную войну с Россией, мы должны зачистить нашу святую землю от врагов. Это настоящая война, а не какая-то там антитеррористическая операция. Мы должны начать настоящую войну! – буквально проорал мне в объектив один из этих мужчин, поправляя золочёные очки и заходясь в самозаводящейся истерике. – Война! Нас ждёт война с Россией! Война до победы!

Интеллигентные милые люди вокруг меня устали орать просто так и принялись сжимать кольцо окружения, уже не выкрикивая, а буквально выплёвывая мне в лицо все, что думают о России, и предлагая свои рецепты решения русского вопроса.

– Порвать!

– Убить!

– Втоптать!

– Вбить в землю!

– Стереть!

– Уничтожить!

– Умертвить!

– Извести!

– Сжечь!

Потом интеллигентов вокруг меня сменили бородатые мужчины в нарядных парчовых платьях. Потрясая огромными золочёными крестами, они сначала спели свои унылые псалмы, а потом вытолкнули на сцену под монументом своего предводителя, имя которого я не смог разобрать из-за поднявшегося одобрительного шума.

– Русские попы веками издевались над украинским народом, настала пора им ответить за всё содеянное. Граждане украинцы, кто может, пусть берёт в руки автомат и идёт воевать, идёт убивать русских на Восточном фронте, кто не может убивать – пусть рисует критические надписи на домах тех, кто сегодня ходит в московские церкви. Пусть украинец выгоняет подлых москалей, пусть наказывает их, пусть люстрирует, как сумеет. Нам всем нужно активно бороться с внутренним врагом Украины, нужно изгнать всех внутренних врагов с украинской земли. Нация превыше всего! Один народ, одна земля, один президент! Кто этого не понял, тот враг, а таких врагов нужно убивать! – призвал этот представитель украинской христианской церкви, и его снова поддержали одобрительными криками.

Потом этот же мирный господин в золочёном платье в продолжение своей яркой публичной речи потребовал включить в правительство Украины откровенных националистов, без которых, по его мнению, Украина не сможет выжить. Кандидатов он аккуратно перечислил по списку, сотни копий которого потом раздавали в толпе на Майдане всем журналистам.

– Пошли мочить ватных ублюдков!

– Не прощать! Идём убивать!

– Смерть ворогам! Смерть России!

Внезапно вся эта огромная толпа развернулась и мощным неудержимым потоком, как будто вырвали пробку в переполненной ванне, двинулась по Крещатику. Я последовал за нею, забегая вперёд и едва успевая делать видеонарезку движения этой угрюмой и ожесточённой массы. Миновали Крещатик и пошли через Ботанический сад к улице Льва Толстого, когда до меня дошло, что мы направляемся к посольству России, где я уже побывал минувшей ночью.

Тогда я прекратил съёмку, потому что ежу было понятно, что все существенные события будут происходить у посольства, а у меня уже разрядился основной аккумулятор. Запасной держит не больше часа, и то если не на холоде.

Я впервые увидел здание российского посольства в Киеве при свете дня и поразился: очень красивое и даже утончённое, судя по историческим картинкам в Сети, беспечно бежевое трёхэтажное здание ощетинилось двойным металлическим забором, мощными металлическими жалюзи в размер оконных проёмов и уродливыми, но прочными бетонными блоками напротив главного входа. Так проклинаемый на Западе русский мир оказался в осаде «демократии».

И она не подкачала. Я едва успел заменить аккумулятор в камере, как десятки организованных озабоченных громадян в прибывшей к посольству толпе дружно развернули незаметные доселе пакетики, из которых как бы внезапно достали куриные яйца самой низкой категории – мелкие, зато дешёвые.

– Господа украинцы! Давайте покажем этим русским свиньям, каков на самом деле бесстрашный украинский народ! – призвал басом кто-то авторитетный из толпы.

– Сейчас российские политэмигранты тоже будут кидать яйца в посольство России, – торжественно сообщила в камеры собравшимся журналистам невысокая рыжеволосая женщина. Она сообщила это с какой-то странной, неловкой, извиняющейся улыбкой, потом достала из пакетика бережно замотанное в тряпочку яйцо и неумело кинула его. Яйцо попало в первую решётку фасада, забрызгав саму эту неловкую женщину, и она, побросав на асфальт пакеты и сумку, торопливо начала оттирать жёлтые пятна на своей модной кожаной курточке.

Прочие активисты встали цепью напротив здания и тоже принялись метать в русское посольство куриные яйца, которые им подносили молодые люди в камуфляже. Кидали и камни, но принесли их с собой мало, а на месте взять было неоткуда. До фасада, впрочем, что яйца, что камни докидывали немногие – мешали два ряда высоких и плотных решёток.

– А теперь давайте сожжём флаг этой подлой страны, – закричал в мегафон всё тот же авторитетный голос.

Действительно, на козырьке над входом в посольство бесцеремонно красовался трёхцветный флаг Российской Федерации.

По металлическому забору ловко начал карабкаться один из активистов, молодой сноровистый парень в камуфляже. Его лицо от носа до подбородка было закрыто балаклавой, а сверху для верности голова была прикрыта кепкой с эмблемой какого-то добровольческого нацбата. На его рукаве я разглядел шеврон с жёлто-синей вышивкой «Рабовладелец». Шеврон, конечно, был отсылом к массовым обвинениям добробатов в работорговле – жители Донбасса рассказывали в социальных сетях, что тех, кого подозревали в симпатиях к России и сепаратистам, националисты содержали в концентрационных лагерях, заставляя работать бесплатно в шахтах или на фермах. Официальные украинские СМИ эти жалобы опровергали, а боевики высмеивали.

«Рабовладелец» быстро добрался до козырька, сорвал оттуда российский флаг и швырнул его в толпу. Флаг принялись рвать и топтать. Впрочем, полотнище оказалось прочным – не помогли даже крики «Смерть ворогам!». Тогда флаг повесили на решётку посольства и принялись суетиться с зажигалками. Насколько я понял, полотнище оказалось не только прочным, но ещё и негорючим.

На помощь «рабовладельцу» полез ещё один боевик в камуфляже. Этот себя не стеснялся, поэтому лица не закрывал ни балаклавой, ни кепкой. Причина подобной смелости была очевидна – он был сильно пьян.

– Ганьба России, волю Надии!

– Наде волю!

– Смерть ворогам!

Под эти крики нетрезвый боевик перелез через первую решётку и оказался на площадке перед главным входом. Площадка была усыпана камнями, не долетевшими до фасада ещё с прошлых акций, которые здесь проводились еженедельно, если не чаще.

Боевик с хозяйским видом походил там некоторое время, нашёл белый силикатный кирпич и прошёл дальше, ко второй решётке перед фасадом. Перед этим вторым препятствием он встал и некоторое время размышлял, пьяно покачиваясь, решая непростую даже для трезвого ума задачу – как кинуть кирпич из клетки, если ячейки клетки меньше, чем кирпич. Народ вокруг орал не переставая, и тогда боевик всё-таки кинул свой кирпич – видимо, в надежде, что оно само как-нибудь пролезет.

Оно не пролезло – кирпич упал обратно, прямо к берцам националиста. Толпа откликнулась на эту неудачу разочарованным улюлюканьем.

– Ща, ща, ща, погодите! Ща будет вам погром, как положено! – сообщил боевик, снова поднимая кирпич.

Потом он заметил домофон перед заваренной намертво калиткой и направился туда. Домофон тоже оказался не из простых изделий. Не иначе как изделие оборонпрома времён СССР, подумалось мне. Во всяком случае, это невзрачное на вид устройство выдержало не меньше десятка ударов кирпичом, прежде чем из него посыпались крошки микросхем и прочий электронный хлам.

– Слава Украине! – завопил боевик, указывая обломком кирпича на разгромленную вражескую технику.

– Смерть ворогам! – согласились демонстранты.

Тем временем первый боевик, из стеснительных, сумел с обезьяньей ловкостью вскарабкаться на металлический козырёк и там начал орудовать прутом из арматуры, который, похоже, прихватил с собой заранее. Ну, не отломал же он его голыми руками от посольской решётки.

Над козырьком было окно, по неосмотрительности архитектора оно оказалось стеклянным, и сейчас боевик ловко крошил его металлическим прутом.

Толпа пришла в восторг, наблюдая за процессом. А я наблюдал за толпой.

Как ни странно, никто из этой толпы не вызывал у меня раздражения своим внешним видом или, к примеру, особенностями анатомии. А ведь такое раздражение – норма, когда ненавидишь объект съёмки: однажды в Петербурге я снимал задержание оперативниками маньяка-педофила, и меня взбесило даже наличие у него небольшого животика. «Да пните уже этого мерзкого пузатого урода как следует», – мысленно орал тогда я оперативникам и с тех пор с недоверием и неприязнью смотрел на всех пузатых мужчин.

Сейчас мне очень хотелось упрекнуть толпу вокруг себя в каких-то аномалиях, но – нет, вокруг меня на самом деле были симпатичные и даже милые люди, которые, однако, убили бы меня на месте, если бы доподлинно узнали, что я русский, а не болгарский журналист.

У меня, наконец, сел аккумулятор в камере, и я возвращался домой в хостел, старательно размышляя именно об этой коллизии: почему убийство в Киеве болгарского журналиста всколыхнуло бы европейскую общественность, а вот аналогичное жестокое убийство русского журналиста никто бы в Европе не заметил.

Я шёл назад пешком больше часа, но так и не придумал толерантного ответа на этот вопрос.