Получая паспорт в четырнадцать лет, мнишь себя очень важным человеком. Я вообще считала, что паспорт – это очень серьёзно. Как волнующе было расписываться в таком значимом документе! И сразу такая взрослая, всё сама. Ага-ага. Сама ходила по налоговым и пенсионным фондам, оформляла новые бумаги. Что-то решала.

А сколько приготовлений я совершила ради бордовой книжечки. И заявление заполнила, отстояв огромную очередь в узком тёмном коридоре паспортной конторы. В то время никаких многофункциональных центров и сайтов для получения не было. До маленького Чебаркуля полезные новшества всегда добирались с некоторым опозданием.

Так и с цветной фотографией на паспорт. К моему дню рождения в городе не успели подстроиться под новые стандарты. Поэтому снималась я в чёрно-белой кофте, иначе на чёрно-белом фото совсем ничего не будет видно. Даром что причёсывалась и красилась, всё равно в кадре было удивлённое лицо. Мне уже потом рассказали, что в паспорте все постоянно получались не очень. Так что мне ещё повезло.

С заявлением у меня случился затык. Всё дело в восхитительной фамилии, которую я нежно люблю. В детстве мама дала мне посмотреть свидетельство о рождении. Возмущённая неверным начертанием фамилии «Ручьева», я решила поставить точки над «е» шариковой ручкой. Меня отругали, но быстро забыли об этом случае. Так я спокойно и жила до четырнадцати лет.

При подаче заявления на паспорт выяснилась суровая юридическая правда: точек в фамилии быть не должно, иначе своим родителям я не дочь! В итоге мне всё же выдали исправленное свидетельство о рождении, и я накрепко затвердила расклад с «е» и «ё». Но, к сожалению, я встречала множество людей, которые писали мою фамилию, как хотели именно они. И ещё спорили со мной! Это никогда не закончится.

Когда я получила паспорт, мама предложила мне подработать. Летом на их заводе детям сотрудников можно было устроиться по договору подряда на месяц: полоть грядки, стричь кусты, поливать цветы и всё в таком духе. Я загорелась: первая работа, первые собственные деньги! Хочу!

И вот я, взрослая и серьёзная четырнадцатилетняя девушка, в отделе кадров. Высокая разделяющая стойка с прозрачным стеклом в верхней части напоминала мне кассу из советских фильмов, где деньги выдавали через маленькое окошко. Словно парты в классе, в кабинете стояли несколько столов. Только вместо учеников приглашали соискателей.

Передо мной лежал первый в жизни договор – договор подряда. Всё по-взрослому. Мама учила внимательно читать документы. Я старалась вникнуть в каждое слово, пыталась разобраться в тонкостях. Права, обязанности, заказчик, подрядчик, количество рабочих часов, условия расторжения… Как всё сложно! Если бы в школе учили вдумчиво читать и понимать документы, то людям, возможно, жилось бы гораздо проще. Как в четырнадцать можно понять жёсткий договор или мягкий? Договор был составлен на загадочном юридическом языке. Я едва его расшифровала. Я ничего не знала о подобных документах – и это пугало. Всех школьников закрепили за административно-хозяйственным отделом. Я думала, что буду стричь кусты и полоть грядки, но начальник АХО распорядился отправить меня и ещё одну девочку в химчистку. Настя в прошлом году там уже работала, поэтому знала дорогу.

Я крутила головой, как на экскурсии: справа – здание лаборатории, где работали мама и её сестра Маша, слева – кузнечно-прессовый цех, где круглосуточно стучали молоты. Возле него спал старый каменный фонтан. Его осушили много лет назад, поэтому никто не надеялся, что фонтан когда-нибудь проснётся. Над нами, раскачиваясь, шелестели тополя и ясени. Стройные ряды кустов тянулись вдоль тротуара. А на клумбах жили яркие цветы. Розы встречали рабочих перед проходной, а фиалки и виолы безмолвно провожали их до цехов. Почти парк, за которым предстояло ухаживать нашим коллегам по подрядным делам.

Я опасалась, что в химчистке нам придётся работать с вредными или токсичными веществами или стирать руками. Но нас определили в цех чистого белья, где стирали постельное бельё для баз отдыха и здравпункта.

Нас привели в узкую комнату без дверей, в конце которой находились две огромные блестящие стиральные машины. Вдоль стены неопределённого серо-бежево-розового цвета стоял гладильный стан. Мы должны были научиться на нём работать.

Стан поделил помещение пополам, создав узкий проход к стиральным машинкам. Он противно пищал каждые пять секунд: в программе произошёл сбой, который долго не могли исправить. Пи-и – пауза – пи-и – пауза – пи-и… Так до выключения. А ещё и температура, при которой гладились вещи, составляла сто пятьдесят градусов. Я не понимала, как трудились с ним наши прекрасные наставницы Татьяна Сергеевна и Валентина Ивановна. Но они привыкли как-то, и мы сможем.

– Вот, девочки, здесь наше хозяйство, будете нам помогать, – с улыбкой произнесла Татьяна Сергеевна. – Летом сезон, много белья пойдёт.

«Оператор гладильного станка» – звучит гордо. Я осваивала новую профессию. Например, брала простыню и, если она была со штампом «Минздрав» и с базы отдыха «Миассовое», сворачивала ее по короткой стороне и клала на широкие ленты стана. При этом важно было вытягивать её, чтобы она распрямилась. Если везло, после прокатки в нижний лоток падала идеально ровная простыня. Если нет – мы отправляли её повторно гладиться. Казалось бы: стан с заданными программами, но сбои всё равно случались. Да и его возраст давал о себе знать. Стан своим ежедневным писком жаловался на старость.

Выглаженное бельё сворачивали по особой технике: пополам и ещё раз пополам, и в стопочку к другим простыням, уголок к уголку.

Бельё базы отдыха «Металлург» в стан заезжало одним слоем. На «Металлурге» отдыхали большие начальники, поэтому для них всё должно было быть ровно проглажено и свёрнуто. Там стелили огромные двуспальные комплекты. Я широко распахивала руки, укладывая очередную простыню. Со стороны могло показаться, что я обнимаю гладильный стан. Иногда мне помогал кто-нибудь из наставниц. Пододеяльники заныривали на ленту тем же способом, иначе сохли бы до конца смены.

Жара в химчистке, жара за окном. Струи пота медленно стекали по лицу, а я мечтала об отдыхе. Хорошо, что только четыре часа работали. Иначе точно бы сварились. Как же с жарой справлялись кузнецы? У них-то в цехах высокие температуры постоянно. Вышедшая из печи заготовка нагревала пространство вокруг. А ещё её нужно было успеть отковать, пока горячая. Не зря кузнецам по законодательству полагался «горячий стаж» – высокие температуры влияли на их здоровье.

В час дня нас отпускали домой. Иногда я, пользуясь возможностью остаться на заводе на пару часов, отправлялась обедать к маме. Она водила меня в местную столовую. Я наравне со взрослыми заводчанами наполняла поднос. Мама советовала брать бифштекс, если он был в меню. Я медленно прожёвывала очередной кусок мяса, наслаждаясь его сочностью. Когда я ходила в столовую, обязательно старалась его брать. Дома мама такой не делала, а мне иногда хотелось съесть что-нибудь вкусненькое.

Когда у мамы выдавалась свободная минутка, она водила меня на экскурсии. Первым делом мы сходили к папе в ремонтно-механический цех. Огромный ангар, заполненный десятками станков. Под потолком парили краны, волочившие детали с места на место. И люди, люди, люди… Зато теперь я знала, куда ходили работать родители.

Потеряться в цехе, да и вообще на заводе, легче лёгкого. Заходишь куда-нибудь, а там высоченные потолки, широченные пролёты. Всё жужжит, скрипит, стучит, гудит, орёт. Над головой летают железки. Народ снуёт туда-сюда, даже неловко спрашивать дорогу. Никаких указателей, только надписи на самих корпусах, которые я не сразу находила.

Чтобы папа меня заметил, я встала напротив него с другой стороны станка. Папа что-то настраивал, ничего замечая, поэтому очень удивился, обнаружив нас возле своего станка. Я даже не знала, что на работе он носил кепку. Да и вообще никогда не видела папу в спецодежде, только сам костюм, который он приносил домой, чтобы постирать. Бывшие когда-то тёмно-синими штаны и серая куртка на пуговицах. Ещё у него было несколько комплектов чёрного цвета. Я не считала.

Папа стирал спецовки в старой советской стиральной машине «Фея-2». Бледно-жёлтый куб со шлангом устанавливали на ванну. Как только папа несколько раз проворачивал чёрный регулятор, куб издавал звуки, напоминающие отсчёт времени. Машинка гремела на всю квартиру, но стирала хорошо: папа был доволен.

* * *

Папа работал то в дневную, то в вечернюю смену, и когда наши графики совпадали, я заглядывала к нему. Я удивлялась, как можно одну неделю возвращаться домой днём, а другую – ночью: организм же страдал. Но мой папа – сильный и выносливый, он выдерживал всё. Вот я жаворонок: привыкла вставать каждый день с утра. Я не могу работать в разное время дня. Но папа мог потому, что вынужден был в этом существовать.

Однажды тётя Маша забрала меня на экскурсию в КПЦ. Там было шумно и жарко: стучали молоты (их мы часто слышали в городе), топились печи. Мне выдали старый лабораторный халат и каску, которая так и норовила съехать на нос. Не представляю, как рабочие носили в цехе каски постоянно. Всё время казалось, что она свалится с головы и укатится куда-нибудь. Остаться без защиты очень страшно: мало ли что прилетит в голову. На потолке масса вариантов: от кранов до молотов и других приспособлений.

Мы медленно шли по широкому пролёту, и я оглядывалась по сторонам, пытаясь хоть что-нибудь понять. Вокруг было много оборудования гигантских размеров неизвестного мне назначения. Я почувствовала себя очень маленькой девочкой в огромном, жарком, тёмном и шумном мире. Маша подвела меня к одной из машин. Мы поднялись в кабину оператора.

– Саша, это кольцераскатная машина. – сказала она. – Вообще, сюда нельзя заходить, но мне, как инженеру, можно. Сейчас посмотрим, как будут делать кольцо из поковок.

В кабине уже сидел оператор. Он колдовал над огромным пультом с россыпью светящихся кнопок. Тем временем за бортом на плиту поставили сверкающий кусок металла. Сверху на него опустился широкий столб и, кажется, начал давить на металл. Столб медленно давил и кружил, пока не превратил цилиндр в кольцо. Невероятно! Как появилось кольцо, я не поняла. Не успела ничего толком рассмотреть. Ходила бы на такие экскурсии почаще – всё бы выучила.

Каждое утро я вставала вместе с родителями, пила с ними чай и потом отправлялась на работу. Одна, потому что тех, у кого временные пропуски, служба режима контролировала не так сильно.

На карте мой путь до завода напоминал бы небольшую гиперболу с отрицательным знаком или длинные лопасти какого-нибудь двигателя. Улица 9 Мая устремлялась вверх вдоль ветви гиперболы. Я миновала родную школу, радуясь, что туда мне только в сентябре. Прошла мимо высоких арок суда, выросшего из детского садика. Обернулась на высокое крыльцо почты, пытаясь припомнить, не пришла ли посылка. Показалась площадь Ленина. Однажды летом, на городском празднике, я танцевала там на сцене. Владимир Ильич пожелал мне удачного дня. Я шла вдоль второй ветви гиперболы, осталась только прямая дорога.

Лёгкий запах свежескошенной травы приятно щекотал нос и настраивал на грядущий день. Со стадионной ограды скалились львы с роскошными гривами. Львы чередовались с олимпийскими кольцами. К сожалению, на такой высокий уровень никто из чебаркульцев не забирался. Разве что Валерий Харламов когда-то играл в нашей «Звезде», но он же не местный.

Завод же стоял в конце улицы Ленина. Выделялись колонны лаборатории и кольцо памятника первой поковке. Администрация грандиозной архитектурой похвастаться не могла: обычное белое четырёхэтажное здание с широким крыльцом, на котором при желании можно уместить пару коллективов цехов. А уж трубы виднелись отовсюду и служили ориентиром для путешественников.

Лето выдалось жарким, но дождливым. Тем утром я не могла придумать, как же мне обуться. В сумочке нашлось место для зонта, но что делать с ногами? Я взглянула на термометр и решила: хожу я быстро, и так все лужи мои, пусть будут босоножки. А что: вода зальётся и выльется, в химчистке жарко – быстро высохну. В кедах противно – моментально бы намокли. Жаль, летать я ещё не научилась.

Мой родной Чебаркуль – город маленький. Его легко обойти минут за сорок. На восток пойдёшь – на завод попадёшь, на запад – в озеро нырнёшь. На севере звенят поезда и в глубине лесов долгими зимами мчат лыжники. На юг от города тянутся аллеи расцветших деревьев и цветы садов. Не знаю, было ли это модно, но у каждого третьего дома имелась обязательная мансарда с пятиугольной крышей.

В самом же Чебаркуле деревянные постройки недалеко от озера уступали место кирпичным пятиэтажкам и, как их называл папа, «панельным убожествам» – десятиэтажкам.

Конечно же, у нас все друг друга знали. Большая деревня. Мамины знакомые считали себя вправе указывать мне как жить. Именно эти добрые люди донесли маме, что я гуляла в дождь босиком. Но мама – кремень: заявляла всем, что так решила я и она меня отпустила. Ведь ничего страшного не случилось. На улице тепло, хоть дождь обильно поливал улицы. Горячий чай в химчистке перед началом смены, вторая обувь, горячий стан – и всё отлично. Ведь дождь когда-нибудь закончился бы.

После работы мне предстояла прогулка в другой конец города: получать в больнице справку для лагеря. К вечеру дождь накрапывал, поэтому я, убрав зонт в сумку, бодро вышагивала, обходя лужи. В какой-то момент их стало так много, что я шла прямо по ним, не заботясь об обуви. Мимо меня на велосипеде проехал садовод: из корзинки на руле выглядывали бордовые пионы. Он был одет в лёгкую куртку, спортивные штаны и сапоги. Ехал быстро, явно торопился. И не заметил, как чуть не окатил меня грязной водой из лужи. Я едва успела отскочить. Несколько капель долетело. Но ногам в босоножках уже ничего не было страшно.

И снова простыни, пододеяльники, наволочки. Изредка полотенца, скатерти и салфетки. По понедельникам и средам новый привоз. Бодрые грузчики таскали огромные тюки на склад, где Валентина Ивановна распоряжалась, как их расставлять, чтобы хватило места. Стиральные машинки жужжали без перерыва, но и они не могли заглушить писк гладильного стана. Иногда Татьяна Сергеевна, сжалившись, отпускала нас на перерыв:

– Идите, девочки, чаю попейте! Совсем с ума сойдёте тут. А мы пока бельё разберём.

Пили чай и переодевались в одной большой комнате, где свободно размещались пара плательных шкафов, письменный стол, два потёртых красных кресла и несколько стульев и тумбочек. На окне колыхались лёгкие белые занавески с висячими тесёмками, а за ними на подоконнике притаились кактус, герань и денежное дерево.

Для перерывов, помимо чая, я обычно брала с собой что-нибудь почитать из школьной программы. В рабочий месяц я наслаждалась «Бесами» Достоевского. Книга в прямом смысле довольно тяжёлая: едва умещалась в рюкзак. За «Бесов» я взялась, узнав, что моя любимая группа «Ария» спела песню, вдохновившись сюжетом.

Мне нравилось работать в химчистке. Чисто, светло. Старшие коллеги тепло относились к нам. Никакого лишнего контроля: всё на доверии. Кто бы мог подумать, что серьёзное отношение наставниц – это так важно. Ведь мне было всего четырнадцать и я многого не умела.

Единственное, что несколько омрачало картину, – это проходная. При устройстве на работу мне выдали временный пропуск – картонную книжечку с фотографией и всеми данными. Я показывала её охраннику вместе с паспортом, он нажимал на кнопку, и возле вертушки загоралась зелёная стрелка разрешения. Потом металлоискатель – и я на территории. Когда я снова вышла на работу, на проходной работал любитель пообщаться.

– Девушка, что-то вы не похожи на эту фотографию, – недоумевал он, рассматривая пропуск. – Так и быть, проходите.

И в конце дня:

– Что-то вы сегодня рано. Уже отработали?

И так далее. И не сказать ему ничего. Его фразочки выбивали из колеи. Я не понимала, чего он ко мне прицепился. Что я могла? Оставалось только терпеть и преодолевать рамку раз за разом, как олимпийский барьер. Страшно, что чужие странные мужики хотят от меня неизвестно чего.

Когда я пришла на работу ещё через год, Александр Михайлович, наш руководитель, неожиданно перевёл меня в бухгалтерию. Не успела я и недели проработать в родимой химчистке, как за мной пришли. Я совершенно не понимала, что мне делать в бухгалтерии.

– Собирайся, Александра, идёшь в бухгалтерию. Там секретарь в отпуске, надо помочь.

– Но чем я там заниматься буду?

– На месте разберёшься.

Вот так легко и просто я сменила занятие. Посадили меня в приёмную главного бухгалтера, велели отвечать на звонки, приносить кофе, раскладывать документы по разным папкам… Из этого списка я более-менее умела только варить кофе: главный бухгалтер Ирина Петровна вызывала меня к себе, протягивала чашку с уже насыпанным растворимым порошком. Я шла к кулеру и наливала кипяток.

К слову, главного бухгалтера боялся весь завод. Она легко отчитывала любого начальника при малейшем несогласии. Орала она так, что я в приёмной могла разобрать каждое слово. Эта грузная женщина с короткими рыжими волосами при желании могла бы съесть кого-нибудь из своих жертв.

А ещё она курила в окно у себя в кабинете. И её за это не наказывали. Запах сигарет проникал в приёмную, некоторые сотрудники даже удивлялись, как я выдерживала в такой токсичной атмосфере:

– А родители тебе ничего не говорят про запах? – интересовались любопытные. Я лишь отрицательно мотала головой. Родители-то знали, где и с кем я работала.

Мне повезло, что Ирина Петровна ни разу на меня не наорала: то ли понимала, что я ничего не знаю, то ли её всё устраивало. Они с заместительницей приезжали на работу на служебной машине из Челябинска. Я даже познакомилась с водителем Сергеем, который их возил.

– Где там мои дюймовочки? – спросил он, однажды появившись в приёмной в конце дня. Сергей любил начальниц, иначе объяснить, почему он называл их «дюймовочками», я не могу.

Я потихоньку общалась с бухгалтерами, и мне даже поручили ответственное задание: проставить печати на талонах на молоко. Кипа листов. Поначалу дело спорилось: я живо шлёпала печати. Но руки уставали, чернила заканчивались, появлялись другие дела… Заправить печать, не извозиться в чернилах самой и не запачкать всё вокруг – великое искусство для меня, чьи руки постоянно пестрели синими пятнами от шариковых ручек. И, кажется, я его постигла. Чернильные капли медленно перетекали из бутылочки в печать. Важно налить опредёленное количество, иначе вместо букв по бумаге разольётся синяя клякса. Черновики мне в помощь для тренировки. Раз за разом, и нужный объём найден.

Страшнее было составлять приказы и носить их на подпись. Где лежали старые документы, мне никто не показал, потому приходилось с нуля набивать фамилии, должности, даты, общаться с табельщиками на тему правильности заполнения. И всё бы ничего, если бы не заторможенный компьютер. Он мог зависнуть в любой момент так надолго, что приходилось его перезагружать. Это повторялось почти каждый день. И ведь никто не подсказал, что имеются специалисты, которые могли бы поколдовать над ним. Иногда было страшно пройти по коридору. Казалось, что все смотрели на меня. Я не знала, в какую дверь постучать, на каком этаже сидят компьютерщики, а на каком – безопасники и снабженцы. Когда можно заходить в приёмную генерального директора, а когда – нет. Подписывать ли сразу документы у Ирины Петровны или оставить до вечера… И мама работала в другом здании. Но чем она могла помочь? Благо мучиться оставалось недолго.

Через приёмную проходило множество людей. Порой я пыталась угадать характер того или иного человека. Вот, например, зашёл начальник папиного цеха с железными передними зубами и маньячной улыбкой.

Но больше всего радовалась, когда приходил Яков Дионисович. Низенький, сухопарый, загорелый старичок с доброй улыбкой. «Здравствуйте, девушки!» – приветствовал он нас, когда я ещё трудилась в химчистке. Чем он только ни занимался: носил газеты и воду для кулера, ремонтировал двери и окна… Человек-оркестр, человек-вдохновение. Я даже не могла предположить, что он работал везде, когда увидела его впервые.

Однажды я спустилась в подвал за газетами для бухгалтерии и встретила там Якова Дионисовича. Тогда я ещё не знала, что он их разносит. Каждый раз, когда мы виделись, я думала о его имени-отчестве. Такого сочетания я нигде не слышала.

– Так что ж вы, девушка, спустились-то, – сказал он. – Я бы принёс сколько нужно.

– Да мне нетрудно…

– Вы в следующий раз просто звоните, и я уже лечу, – подмигнул Яков Дионисович. Моя грусть растворилась в его озорной улыбке.

И вроде загружали меня хорошо, но часто я скучала на рабочем месте. Ходила бесконечными серыми коридорами за подписями серых пиджаков и белых воротничков, ворошила кипы бумаг… А время тянулось и закручивалось так, что я не заметила, как сама переоделась в костюм взрослой девушки. На меня, кажется, перестали коситься в заводоуправлении. Но при этом было скучно. Без общения с ровесниками, без физического труда. Пялилась в монитор целый день, на час меньше стандартной восьмичасовой смены. Не такой я представляла взрослую рабочую жизнь. Когда я устроюсь на официальную работу после университета, тоже так будет? Наверное, мне надо привыкать…

Чтобы совсем не скучать, когда не закидывали задачами, я брала на работу учебник физики за десятый класс: готовилась поступать на техническую специальность, подтягивала хвосты. В последний рабочий день я была счастлива, покидая бухгалтерию и надеясь, что навсегда.

В следующем году, когда я в последний раз подписала договор, Александр Михайлович, не мудрствуя лукаво, оставил меня в отделе кадров. А ведь я так мечтала о химчистке! Если честно, то я побоялась с ним спорить. Мне тогда казалось, что начальнику виднее. Наверное, стоило попробовать.

Самым прекрасным в отделе кадров было отсутствие проходной – он располагался как раз над фойе с вертушкой. Мне всего лишь нужно было повернуть направо и подняться на второй этаж, не заходя на территорию. Пропуск мне, как и всем ребятам, выдали, только пользовалась я им редко, потому что…

Меня снова посадили разбирать бумаги: раскладывать дополнительные соглашения по конвертам. Это было всяко веселее, чем в бухгалтерии. Каждый день приходили новые люди, появлялись новые впечатления. И было как-то спокойно. Мои новые наставницы могли отпустить меня то к зубному, то на почту, чтобы отправить документы в университеты.

Так, через конверты и архивы, я заочно познакомилась со всем нашим заводом, а значит, и всем Чебаркулем. Целые династии годами пересекали проходную, и я тоже была частью одной из них. Особенно приятно было находить в архиве личные дела дедушки, мамы, папы и тёти. Я радовалась, когда встречала знакомые фамилии.

Работа в отделе кадров никак не мешала поступлению. ЕГЭ я уже сдала, аттестат получила. Оставался только мучительный выбор вуза и ожидание результата. Хорошо, что я не стала сдавать обществознание. Я бы бездельничала, учась на гуманитарной специальности. Ведь мне очень легко давались русский язык, литература и история. При этом я немного понимала физику и математику. Ведь мне хотелось бы всё-таки узнать что-то новое для себя. Инженер – профессия сложная и многогранная. Мама рассказывала, что нужно иметь пространственное воображение и уметь считать. Я твёрдо решила поступать на техническую специальность – а переучиться всегда успею.