Перевод Е. Токаревой

[Редактор журнала Дублинского университета решился представить этот материал на рассмотрение широкой публики, руководствуясь тем, что он представляет собой наиболее пространное и достоверное описание необычайных явлений, не имеющее ничего общего с шарлатанской практикой, называемой спиритуализмом, с которой редакции приходится сталкиваться на каждом шагу. Все участники подлинных событий, на чьих показаниях зиждется этот в высшей степени необычный рассказ, – а многие из них живы до сих пор – заслужили, каждый в своей среде, немалое уважение и при судебном разбирательстве были бы сочтены надежнейшими свидетелями. Каждая подробность может быть при необходимости подтверждена под присягой, и не одним очевидцем, а несколькими, каждый из которых, исполненный страха, описывает собственные впечатления. Редактор просит читателей отринуть in limine[12] подозрение в том, что они стали жертвами хитроумно задуманного мошенничества. Как образчик изящной словесности рассказ этот немногого стоит; если он и заслуживает внимания, то лишь потому, что представляет собой чистую правду от первого до последнего слова. За искренность рассказчика редактор ручается собственным добрым именем и самим профилем издаваемого им журнала. С согласия редактора автор опускает название морского курорта и некоторые характерные подробности, способные в какой-то степени раскрыть истинное расположение места действия рассказа, что ущемило бы интересы людей, владеющих в том городе недвижимостью. Само же существо повествования не подверглось ни малейшим изменениям; оно изложено теми же словами, какими главный герой, от лица которого ведется рассказ, в случае необходимости записал бы свои показания под присягой.]

Где-то около восьми лет назад – я намеренно опускаю точную дату – здоровье мое оказалось в весьма подорванном состоянии, и врач рекомендовал мне переехать на морское побережье. Следуя его совету, я снял дом на одном из модных курортов, не слишком далеко от города, где я жил. Добраться туда можно было по железной дороге.

Когда мой переезд был окончательно решен, наступила зима. Однако перемены не сулили мне ни тревог, ни печалей. Дом, который я снял, был и по внешнему убранству, и по удобству отделки вполне современным. Он стоял на уютной набережной, окнами на море, окруженный небольшим садиком. Морской воздух и чудесный вид были выше всяких похвал. На заднем дворе располагались конюшня и каретный сарай, между ними и домом расстилался зеленый газон, усыпанный цветущими клумбами.

У нас с женой трое детей: старшей дочке девять лет, следом за ней тоже идет девочка, и младшему сыну шесть с половиной лет. С нами ехали шесть слуг; по очевидным причинам я не хочу раскрывать настоящие имена и потому назову их вымышленными. Итак, в доме служили: няня, миссис Сазерленд; горничная, Эллен Пейдж; кухарка, миссис Гринвуд; служанка, Эллен Фейт; дворецкий, которого я назову Смитом, и его сын Джеймс, двадцати двух лет.

Мы добрались до нового жилища около семи часов вечера. Дом встретил нас теплом и уютом, ярко пылали камины, чисто прибранные комнаты дышали свежестью. В прекрасном настроении, исполненные радужных надежд, мы поздравляли себя с удачным выбором и строили планы на будущее.

Гостиные были светлы и просторны, потолки в спальнях выше обычного, кухня и комнаты для прислуги, расположенные на этом же этаже, удобно и продуманно обставлены. Чувствовалось, что дом был недавно отремонтирован и покрашен. Чистота и уют, новенькая, с иголочки, обстановка наполняли нас самыми светлыми ожиданиями.

Переезд доставил немало приятных хлопот, и с наступлением вечера мы, утомленные, разошлись по своим комнатам. По причине слабого здоровья я спал на отдельной удобной койке, оставив жене высокую кровать с пологом на четырех столбиках. Свечи погасили, горел лишь маленький ночник. Я поднимался по лестнице, жена легла в постель и только что отпустила горничную, как вдруг весь дом вздрогнул от отчаянного крика, доносившегося из ее спальни. Когда я вбежал, бедняжка тряслась от ужаса. Ей показалось, что к постели подошел неестественно высокий человек. При тусклом свете ночника ей не удалось разглядеть фигуру мало-мальски отчетливо, запомнился лишь смутный темный силуэт.

Мы, как могли, пытались успокоить несчастную. Люди, видевшие привидение, нередко заражают суеверным страхом окружающих; однако мы тотчас зажгли свечи, и в ярком свете комната вновь казалась такой теплой и уютной, что и думать не хотелось о потусторонних видениях. На первом этаже слуги продолжали распаковывать вещи и расставлять их по местам; их шаги и голоса на лестнице отгоняли тревожные мысли, и мы решили, что жене моей это просто приснилось, а может быть, ее ввели в заблуждение очертания темных занавесей над кроватью. Однако, когда мы остались наедине, жена снова принялась утверждать, что отнюдь не уснула, а, напротив, в полном бодрствовании совершенно отчетливо видела незнакомую высокую фигуру. Она была твердо уверена в этом, и мне никак не удавалось разубедить ее.

День или два спустя выяснилось, что слуги искренне убеждены, будто в нижний этаж дома каким-то образом регулярно наведываются воры. Дворецкий Смит в первую же ночь после прибытия видел у себя в комнате безобразную женщину; в последующие дни и он, и другие слуги не раз замечали, как силуэт, в точности соответствующий описанию незнакомки, встреченной дворецким, украдкой пробирается по коридору, ведущему в заднюю часть дома, где в подвалах хранился уголь.

Незнакомку эту всегда видели со спины, когда она, убегая, торопливо сворачивала за угол; если затем ее пытались нагнать, то силуэт, донельзя смутный, едва различимый во мраке, исчезал в одном из угольных подвалов, и после этого, сколько ее ни искали, ни разу не сумели найти.

Как ни странно, ни одному из слуг не приходила в голову мысль связать странные явления с силами потустороннего мира. Они не раз слышали истории о контрабандистах, создавших целую сеть тайных проходов в дома горожан; злоумышленники, по слухам, пользовались ими с целью грабежа или для того, чтобы запугать суеверных обывателей и выжить их из приглянувшихся домов. Подозрения эти переполошили несчастную прислугу до полусмерти. Таинственную незнакомку всегда встречали в одном и том же месте; она убегала украдкой, прячась от постороннего глаза, и обстоятельства эти лишь укрепляли слуг в их романтическом предположении. В конце концов люди тщательно обыскали всю заднюю часть дома, обшарили угольные подвалы, простучали стены, но везде их встречала прочная каменная кладка. Версия о контрабандистах разлетелась в пух и прах.

Я вызвал дворецкого Смита, чтобы из его собственных уст услышать подробный отчет о приключившемся. Рассказ его весьма любопытен. Привожу его почти дословно, насколько позволяет память.

В ту ночь сын дворецкого, обитавший в одной с ним комнате, крепко уснул. Однако к старику сон никак не шел – такое часто случается с людьми, впервые ночующими на новом месте. В голову лезли самые разнообразные мысли. Старик лежал лицом к стене, но, заметив в комнате свет и легкое движение, обернулся и увидел уродливую женщину, грязную и оборванную. Незнакомка была невысокой и полной; насколько запомнил Смит, на плечах у нее было что-то накинуто – то ли шаль, то ли плащ, голова покрыта чепцом. Женщина стояла к Смиту спиной и нашаривала что-то на полу. Так, не разгибаясь и словно не замечая дворецкого, она повернулась к нему. Загадочный свет, по его словам, чуть более яркий, чем тусклое мерцание угля в камине, глубокого темно-красного оттенка, изливался из ее ладони, которую она поднесла к голове, так что старик сумел хорошо разглядеть безобразное лицо женщины. Была она средних лет, слепая на один глаз, лицо ее испещряли глубокие оспины. Общее впечатление от незнакомки Смит выразил словами «жалкое, убогое создание».

В первую минуту дворецкому подумалось, что этой женщине, должно быть, поручено следить за домом и в этот вечер она, покончив с работой, задержалась ненадолго со служанками. Он кашлянул, чтобы напомнить о себе, и опять отвернулся к стене. Когда он обернулся снова, и женщина, и странный свет исчезли. И, каким бы необычайным ни казался ее способ освещать себе дорогу, невозмутимый слуга не испытывал ни тревоги, ни любопытства, по крайней мере до тех пор, пока наутро не выяснилось, что старушка, присматривавшая за домом, на которую он подумал, ушла накануне задолго до того, как он лег в постель.

Я тщательнейшим образом расспросил дворецкого о внешности таинственной особы, и он еще раз повторил свое описание. Мне показалось странным, что, учитывая, насколько сильно люди его круга подвержены суевериям, он не заподозрил в случившемся ничего сверхъестественного; напротив, старик искренне настаивал, что гостья была обычной женщиной, служанкой, проникшей в дом через потайной ход.

В воскресенье, вернувшись из церкви, дворецкий сказал, что, когда служба окончилась и паства неторопливо направилась к выходу, он заметил в толпе ту самую женщину. Минуту-другую он не спускал с нее глаз, но давка была такой, что ему никак не удавалось протолкаться к ней поближе. Когда он наконец выбрался на улицу, женщина исчезла. Смит утверждал, что разглядывал ее по меньшей мере несколько минут, и не допускал мысли о том, что мог обознаться. Будучи абсолютно уверенным в том, что гостья его – существо из плоти и крови, он даже обиделся на нее – почему она убегает, как от огня? Он расспросил соседей, но никто не сумел сообщить ему ничего вразумительного. Женщину, соответствующую его описанию, в округе не видели.

Кухарка и горничная занимали спальню на одном этаже с кухней. Стены в ней были побелены; однажды ночью служанки задрожали от ужаса при виде женской тени, двигавшейся туда и сюда по стене напротив их кроватей. Они подозревали, что тень появилась в комнате намного раньше, чем они ее обнаружили. Заметили ее по чистой случайности, обратив внимание, что одна из теней движется не туда, куда в этот момент шла горничная.

Тень всегда двигалась по одной и той же стене, возвращаясь с короткими промежутками. Женщины трепетали от ужаса. Они поставили свечу, наиболее очевидный источник света, прямо возле злосчастной стены, так, что языки пламени чуть ли не лизали известку, и некоторое время полагали, что избавились от напасти. Но однажды ночью, невзирая на то что свеча стояла на прежнем месте, тень появилась снова. Она, как и раньше, двигалась туда и обратно, хотя свеча стояла не далее чем на дюйм от стены и между ними не было никакого предмета, способного отбросить такую тень. Тем не менее, как утверждали служанки, тень, казалось, никоим образом не связана с положением источника света и движется, попирая все мыслимые законы оптики.

Следует отметить, что горничная была особой чрезвычайно бесстрашной и на редкость честной, а ее подруга, кухарка, отличалась щепетильной религиозностью. Рассказы обеих женщин о случившемся совпадают до мельчайших подробностей.

Детская тоже не осталась без внимания загадочных гостей, хотя здесь происшествия носили довольно, если можно так выразиться, общепринятый характер. Иногда по ночам ручка двери поворачивалась, словно кто-то пытался войти, подчас это сопровождалось стуком в дверь. Случалось это после того, как детей укладывали спать, когда няня еще не уснула. Стоило ей окликнуть «кто там?», как звуки прекращались. Поначалу девушке не раз казалось, что в дверь стучит ее хозяйка. Однажды она даже встала и открыла дверь, но там ее встретила лишь безмолвная темнота.

Что касается этой няни, должен сказать, что ни разу не встречал среди служанок особы, более заслуживающей доверия, чем она. Помимо честности, она щедро наделена острым умом и природным здравым смыслом.

Однажды утром, недели через три или четыре после переезда, я сидел у окна в гостиной и вдруг заметил, что какая-то женщина открывает маленькую железную калитку, выходившую в палисадник между моим окном и проезжей дорогой. Она в точности подходила под описание, какое дворецкий Смит дал незнакомке, заглянувшей ночью к нему в комнату, и мне тотчас же пришло в голову, что это и есть та самая женщина. Она была невысокая, полная, в грязном рваном платье, рябая, слепая на один глаз. Незнакомка торопливо протиснулась в узкую калитку и с расстояния в несколько ярдов заглянула в окно, где сидел я. Мне подумалось, что настала пора выяснить, что происходит. Однако женщина двигалась крадучись, и я решил, что не стоит выдавать себя, пока она не отрежет себе пути к отступлению. К несчастью, я сильно хромал и не мог быстро добраться до звонка. Я спешил, насколько мог, и изо всех сил зазвонил в колокольчик, вызывая дворецкого Смита. Ожидая его прихода, я следил за женщиной из окна. Она беспечно и в то же время испытующе обвела взглядом окна на фасаде дома, быстро вышла, прикрыла за собой калитку и поспешила вслед за красивой дамой, проходившей по тротуару, словно намеревалась выклянчить у нее милостыню. В этот миг вошел дворецкий.

– Одноглазая женщина, которую вы видели, только что пошла вслед за дамой в ту сторону, постарайтесь ее догнать, – сказал я ему. Будучи попроворнее, чем я, он поспешил за ней вслед, но вскоре вернулся ни с чем, запыхавшийся и разочарованный. Больше мы ее не видели.

Из всех таинственных событий, происходивших с нами вплоть до того дня, как месяца два или три спустя мы покинули этот загородный дом, одно-единственное, но происходившее регулярно, в чем-то напоминает широко распространенную практику, которую называют спиритуализмом. Это был стук, негромкий, похожий на глухие удары деревянной колотушки. Возникал он где-то в перекрытиях между потолком спальни и крышей. Особенностью этого стука было то, что он всегда звучал быстро, ритмично, а последний удар в серии неизменно раздавался громче остальных. Выглядело это примерно так: «Раз-два-три-ЧЕТЫРЕ. Раз-два-три-ЧЕТЫРЕ». Или: «Раз-два-ТРИ. Раз-два-ТРИ». А иногда: «Раз-ДВА. Раз-ДВА». С короткими перерывами, то прекращаясь, то возобновляясь, монотонный стук мог терзать наши уши часами.

Поначалу этот шум очень сердил мою жену, практически целыми днями прикованную к постели. Мы посылали к соседям узнать, не ведутся ли у них строительные или плотницкие работы, и выяснили, что они здесь совершенно ни при чем. Я и сам часто слышал этот стук; он доносился из самой заброшенной части дома, всегда в одном и том же монотонном ритме. Странное дело: когда моя жена, потеряв терпение, кричала назойливым призракам: «Прекратите шуметь!», стук на какое-то время прекращался.

Разумеется, при детях мы даже не заикались о загадочных происшествиях. Дети всегда боятся сверхъестественных явлений; узнай они, что взрослые сами не могут разобраться в том, что происходит, как тут же от страха потеряли бы сон и покой.

Каждый день ребятишки по нескольку часов играли в заднем саду – прямоугольном внутреннем дворике, оканчивавшемся с одной стороны домом, с другой – конюшнями и каретным сараем, а с боков огороженном довольно высокими стенами. Двор этот считался вполне безопасной площадкой для игр, и детей нередко оставляли там без присмотра. Вечерами, болтая о своих дневных приключениях, дети нередко рассказывали о женщине, которая часто бродила рядом с ними в саду. Они так привыкли видеть ее там, что давно перестали бояться. Они полагали, что она входит и выходит через дверь конюшни, хотя ни разу не замечали, как она появляется или исчезает. Просто они видели, как женщина, очень бедно одетая, оборванная и грязная, раскапывает руками рыхлую глину возле конюшни. Она не мешала детям играть и даже будто не замечала их, и они, в свою очередь, не обращали на нее внимания. Стоило взглянуть в дальний угол двора – она всегда была там, в одной и той же позе, сгорбившись, рылась в земле. Судя по приблизительному описанию – ибо дети ни разу не видели ее лица, – это была та же самая одноглазая старуха, которую видели сначала Смит, потом я.

Еще один слуга, Джеймс, ухаживал за кобылой, которую я приобрел, чтобы время от времени кататься верхом. Как и всем в доме, ему было что рассказать, хотя и не так много, как остальным. Когда новую кобылу привели в конюшню, она наотрез отказалась встать в отведенное ей самое удобное стойло. Всегда спокойная и послушная, она упиралась, как могла, пятилась и фыркала, готовая вынести любые наказания, лишь бы ни одним копытом не ступить в ненавистное стойло. Пришлось конюху отвести ее на другое место. И каждый раз, когда кобылу проводили мимо того самого стойла, она мотала головой и дрожала от страха. Конюху, однако, как и всем нам, и в голову не пришло связать это происшествие со сверхъестественными явлениями. Кобылу, видимо, сильно напугали, и конюх задался целью выяснить, кто это натворил и каким образом, ибо конюшня крепко запиралась на засов и находилась в надежно огороженном дворе.

Однажды утром меня встретили сообщением, что ночью в дом, по-видимому, забрались воры; одного из них видели в детской. В роли главной свидетельницы выступала моя дочь, которой тогда было девять лет. Ночью девочка проснулась и некоторое время лежала без сна. Вдруг она услышала, что ручка двери поворачивается, и в детскую на цыпочках, крадучись вошел какой-то человек. Она никогда прежде не видела его, но ночь была лунная, ставни на окнах открыты, и дочка сумела хорошо разглядеть незнакомца. Был он небольшого роста, с багрово-красным лицом, одет в сюртук необычного покроя со стоячим воротником и брюки, грубые и широкие, подвернутые до лодыжек, наподобие тех, что носят матросы. На ногах у него были то ли короткие сапоги, то ли неуклюжие ботинки, забрызганные грязью. Человек постоял, прислушиваясь, возле няниной постели у дверей; затем, убедившись, что служанка крепко спит, осторожно прошел через комнату наискосок, к камину, постоял немного там и, по-прежнему на цыпочках, снова двинулся вдоль стены. Добравшись до комода, заглянул в открытые ящики и принялся торопливо копаться в них, словно для того, чтобы, как предположила девочка, найти и украсть что-нибудь ценное. Затем он подошел к туалетному столику у окна, постоял немного, перебирая мелкие вещицы, поглядел в окно и тем же путем направился к няниной постели. Кроватка моей дочери находилась возле дальней стены рядом с дверью. Девочка, замирая от ужаса, следила за перемещениями незнакомца. Когда он подошел ближе, малышка инстинктивно отодвинулась к стене, поджав ноги. Он прошел мимо, словно не заметив девочки, а может быть, ему просто не было до нее дела. В тот же миг няня повернулась на другой бок; казалось, она вот-вот проснется. От страха девочка натянула одеяло на голову. Когда она отважилась выглянуть, незнакомец исчез.

Девочке и в голову не приходило, что она видела не разбойника, а кое-что гораздо страшнее. Человек двигался крадучись, бесшумно, что и соответствовало ее представлениям о ворах. Выслушав ее рассказ, внятный и последовательный, я и сам не мог прийти к иному выводу, кроме как о том, что в дом действительно забрался посторонний. Первым моим побуждением было внимательно осмотреть двор, чтобы по следам на земле найти окно, через которое злоумышленник пробрался в дом. Парадные двери были, как обычно, заперты и закрыты на засов; нигде не оказалось никаких следов. Затем я тщательно пересчитал все ценные вещи: посуду, одежду, книги и тому подобное. Стало ясно, что в доме ничего не пропало, вещи лежали на своих обычных местах. Должен отметить, что дочь моя отличалась остротой ума и наблюдательностью. Я вполне доверял ее рассказу и о внешности самого незнакомца, и обо всем, что произошло. Девочка описала случившееся подробнейшим образом, насколько позволяло разглядеть тусклое ночное освещение.

Я был уверен, что в дом действительно имеется тайный доступ и им пользуются неизвестные злоумышленники, хотя оставалось только догадываться, для чего им это нужно. Дворецкий Смит разрешил для себя и эту часть загадки: по его мнению, преступники хотят убедить жильцов, что в доме поселились привидения, чтобы запугать нас и выжить отсюда. Он держался начеку и изо всех сил старался вывести заговорщиков на чистую воду. Впоследствии я никак не мог понять, почему так получалось. Почему я с самого начала не разглядел, что события эти представляют собой средоточие загадок и чудес, не распознал тайны, почему пытался объяснить их естественными причинами? Дело вот в чем. За все долгие месяцы, что я прожил в этом доме, хоть я часто оставался один и иногда подолгу не спал по ночам, меня ни разу не посетили дрожь и трепет, какие многие испытывают в одиночестве в поздний час. Если не считать кухарки и горничной, потерявших сон из-за странной тени, ползающей по стене туда и сюда, все мы, остальные обитатели дома, были охвачены ощущением удивительного покоя, считали, что нам ничто не грозит, и обсуждали загадочные явления скорее с любопытством, нежели с каким-либо неприятным чувством.

Тем временем стук в дверь детской, которому обычно предшествовали тяжелые шаги в вестибюле, повторялся изо дня в день. В назначенный срок нас посетили (ибо жена моя, как и я, тяжело болела) двое известных врачей, приехавших по железной дороге. Поначалу эти джентльмены лишь позабавились нашим рассказом о загадочных происшествиях, но затем проявили к ним живой интерес и были немало озадачены. В конце концов один из них посоветовал оставлять на ночь в вестибюле горящую свечу. Рекомендация эта очень напоминала хорошо известный всем старушкам способ избавиться от привидений. Вполне возможно, что он сработает и против мошенников. Как бы то ни было, мы решили последовать совету ученого доктора. Поначалу нам показалось, что способ этот действительно помог, ибо мы получили передышку дня на три-четыре. Но затем шаги в коридоре и стук в дверь возобновились. Невидимая рука дергала за ручку двери сильнее и настойчивее прежнего.

Через неделю-другую домашние перестали бояться грабителей и контрабандистов; но вскоре мы получили очередные новости из детской. Наша вторая, семилетняя, дочка проснулась ночью и увидела молодую женщину с черными, а может быть, очень темными распущенными волосами, в черном плаще. Она стояла посреди комнаты, напротив камина, лицом к изножью девочкиной кроватки. Казалось, она не замечает ни детей, ни спавшей в комнате няни. Бледная как полотно, она выглядела, по выражению девочки, «несчастной и испуганной». В глазах ее горел какой-то жутковатый огонек, из чего малышка заключила, что женщина мертва. Смотрела она не на девочку, а куда-то в сторону ее кроватки, и на горле ее темнела широкая полоса, напоминавшая кровавый шрам. Женщина медленно оглянулась, словно от нечего делать или в рассеянности, по-прежнему не замечая ни девочки, ни других обитателей комнаты. В спальне горел ночник; при его тусклом свете девочка отчетливо разглядела облик незнакомки вплоть до мельчайших подробностей. От страха малышка спряталась с головой под одеяло; и, хотя с той ночи прошло много лет, бедняжка до сих пор не может без трепета вспоминать о случившемся.

Однажды, когда дети играли на заднем дворе, я попросил их показать точное место возле конюшни, где появлялась рябая женщина, копавшаяся в земле. Все они в один голос уверенно указали на вытоптанный пятачок. Я подумал, что, может быть, в земле что-нибудь зарыто, и попросил детей выкопать игрушечными лопатками небольшую ямку. Они дружно принялись за работу; к вечеру, когда я вернулся, малыши показали мне найденную в земле челюсть с остатками нескольких зубов. Кость сильно прогнила и готова была рассыпаться в прах, но зубы сохранились неплохо. Не могу сказать наверняка, принадлежала ли эта челюсть человеку; но вечером, когда пришел врач, я показал ему выкопанные останки, и он уверенно заявил, что зубы эти человеческие. К такому же выводу пришел двумя днями спустя и другой врач. Теперь, вспоминая ту историю, я никак не могу понять, почему, имея перед собой столь веские доказательства, не нанял рабочего и не велел ему перекопать злосчастное место вдоль и поперек. Впрочем, что было, то было. Я получил моральное удовлетворение, убедившись, что все рассказы перепуганных слуг – чистая правда от первого до последнего слова, и дотошнейшим образом записал все, что стало мне известно. Но мною овладела лень, полное нежелание что-либо предпринимать. До сих пор не понимаю, чем это объяснялось. У меня создалось ни на чем не основанное, но непоколебимое убеждение, что все наши невзгоды объясняются вполне естественными причинами. Только после того, как мы съехали из злосчастного дома, который, как выяснилось впоследствии, давно пользуется нехорошей репутацией, я по зрелом размышлении столкнулся с серьезными трудностями в попытках подогнать виденные нами явления под результаты действия общеизвестных законов природы. Очень многое мы безосновательно приписывали разыгравшемуся воображению. Но даже при этом in limine[13] осталось много неясного, если не сказать противоестественного. Например, чем объяснить, что многие люди, столь разные, оказались подвержены призрачным галлюцинациям практически одновременно, в тот недолгий период, когда мы снимали этот дом, причем ни до, ни, насколько нам известно, после того подобные видения их не посещали. Многие другие события также не получили объяснения. Я собственными ушами нередко слышал загадочный стук на крыше.

Забыл рассказать еще вот о чем. При свете дня нас часто вводил в заблуждение негромкий стук в дверь гостиной. И только после того, как наш вопрос «Кто там?» остался без ответа, а коридор за раскрытой дверью оказался пустым, мы поняли, что в дверь стучит что угодно, только не человеческая рука. Все герои моего повествования, видевшие загадочных личностей, описывали их совершенно уверенно. Я тоже вполне отчетливо разглядел уродливую одноглазую женщину, внешность которой полностью совпадала с описанием незнакомки, виденной Смитом у себя в спальне.

Примерно через неделю после того, как мои дети нашли в земле челюсть – по моим подсчетам, ока покоилась в земле на глубине приблизительно двух футов, – ко мне зашел друг, много старше меня, который жил в этом городе с очень давних пор и хорошо помнил всех его обитателей. Он добродушно посмеялся над нашими похождениями, но в то же время был явно заинтересован.

– Нужно выстроить историю, – сказал я (разумеется, я передаю наш разговор не дословно, а вкратце излагаю лишь сущность его), – в которую укладывались бы все три виденных нами призрака. Очевидно, что все они – участники одной и той же трагедии, разыгравшейся в доме. Мужчина, по-видимому, убийца; безобразная одноглазая старуха – его сообщница, которая, полагаю, зарыла тело возле конюшни, там, где ее призрак копает землю и где мы обнаружили челюсть с зубами; молодая женщина в черном плаще, с распущенными волосами и перерезанным горлом – их жертва. В эту схему, однако, не вписывается вот что. Дом этот современный, построен недавно и производит очень приятное впечатление.

– Ничего подобного, – ответил друг. – Особняк этот отнюдь не нов. Вместе с соседними домами он когда-то образовывал старинный государственный пакгауз, недавно был отремонтирован и перестроен для жилья. Я хорошо помню этот квартал в дни моей молодости, пятьдесят лет назад, когда город еще не разросся вдоль побережья. Места здесь были заброшенные, пустынные и как нельзя более подходили для совершения тайных преступлений.

Больше мне нечего добавить, ибо вскоре врач сообщил, что здоровье мое достаточно окрепло и нет необходимости долее продолжать лечение на курорте. Мы вернулись в родной город. Должен пояснить, что мне нередко доводилось подолгу жить в самых различных домах, и ни разу в жизни не сталкивался я с подобными таинственными явлениями. Равно я никогда не пытался выяснить (вот глупец, скажете вы) никаких подробностей об истории нашего беспокойного особняка или же о том, что случилось с его обитателями впоследствии. Мне было достаточно того, что я знаю и что изложил на этих страницах; думаю, очаровательная загадка многое потеряет, если будет решена.

[На этом рукопись заканчивается. Предоставляем читателю самому поломать себе голову над разгадкой тайны, ибо редакция не может предложить никакого удовлетворительного объяснения и вынуждена лишь повторить то, что уже было сказано вначале, а именно: мы всецело полагаемся на искренность и скрупулезность рассказчика. – Редактор журнала Дублинского университета.]