Перевод Л. Бриловой

Моя история не стоит, пожалуй, того, чтобы ее пересказывать и уж во всяком случае – излагать на бумаге. Правда, временами, когда меня об этом просили, я рассказывал ее у камина зимним вечером после обеда: на умных внимательных лицах слушателей играли отблески яркого огня, за окном дул, завывая, холодный ветер, а в доме было хорошо и уютно, и мою повесть принимали довольно благосклонно, как, впрочем, и любую другую в такой обстановке. Однако же исполнить ваше желание – значит пойти на риск. Перо, чернила и бумага – для изображения чудес инструмент чересчур холодный, а читателю, в отличие от слушателя, палец в рот лучше не класть. Но если вы убедите своих друзей взяться за этот рассказ с наступлением ночи, после захватывающей беседы у камина, предметом которой были тайны и ужасы, короче, если вы обеспечите мне такую mollia tempora fundi [4], то я смелее возьмусь за работу и скажу то, что имею сказать. Итак, предполагая, что мои условия соблюдены, я не стану больше тратить слова впустую, а просто поведаю вам, как все было.

Мы вместе с моим двоюродным братом Томом Ладлоу изучали медицину. Думаю, что, не откажись Том от этой профессии, он бы в ней преуспел, но он предпочел церковь, бедняга, и умер молодым – подхватил заразную болезнь, когда исполнял долг милосердия. Распространяться о его характере здесь нет надобности, скажу только, что он был человек уравновешенный, притом искренний и веселый, безупречно правдивый и с темпераментом, нисколько не похожим на мой – чувствительный и возбудимый.

В то время, когда мы посещали лекции, мой дядя Ладлоу, отец Тома, купил три или четыре старых дома на Онжье-стрит, один из которых пустовал. Дядя обитал за городом, и Том предложил, чтобы мы вдвоем поселились в пустом доме, пока его кто-нибудь не снимет; таким образом мы убивали двух зайцев: перебирались ближе к местам учебы и развлечений и освобождались от необходимости еженедельно вносить квартирную плату.

Наша домашняя обстановка была очень скудной, инвентарь – скромным и примитивным; говоря короче, наше жилье походило на бивак. Поэтому, едва задумав свой план, мы почти тотчас его осуществили. Мы приспособили для себя одну из гостиных в передней части дома. Моя спальня располагалась над ней, а Том обосновался внизу, в задней комнате, – я бы ни за что не согласился там спать.

Начнем с того, что дом был очень старый. Его ни разу не обновляли, если не считать облицовки фасада, – лет, вероятно, пятьдесят назад. Агент, который купил это здание для моего дяди и ознакомился с документами, рассказал мне, что – если не ошибаюсь – в 1702 году оно было продано вместе с другим конфискованным имуществом в Чичестер-Хаус; принадлежало оно сэру Томасу Хакету, который был лорд-мэром Дублина во времена Якова II. Насколько старым это здание было тогда, я сказать не могу; во всяком случае, оно простояло столько лет и видело столько перемен, что облеклось, как большинство старых домов, таинственностью и печалью, которые одновременно и волнуют и угнетают.

В убранство дома не было внесено почти никаких новшеств, и это, вероятно, пошло ему только на пользу, ибо нечто странное и старомодное проглядывало во всем его облике: в стенах и потолках, в очертаниях дверей и окон, в необычном диагональном расположении каминов, в балках и громоздких карнизах; я уже не говорю об особой массивности деревянных деталей – от перил до оконных рам, – которые, отвергая всякий маскарад, выдали бы свою древность, несмотря на все новейшие украшения и лак.

Правда, одна попытка обновления была все же предпринята, а именно: гостиные оклеили бумажными обоями, но они почему-то выглядели здесь неказисто и неуместно. Нашей единственной служанкой была девица пятидесяти двух лет (она являлась на рассвете и, приготовив все для чая в нашей парадной комнате, скромно удалялась); старуха-мать служанки помнила эти обои – тогда в доме жил старый судья Хоррокс и устраивал приемы с прекрасной олениной и редкостным старым портвейном (судья этот заслужил репутацию «вешателя» и кончил тем, что сам повесился на массивных перилах, сделав петлю из детской скакалки, – под влиянием «временного умопомешательства», как заключило жюри присяжных, состоящее при коронере). В прежние счастливые дни гостиные были обиты кожей с позолотой и, полагаю, производили немалое впечатление своей обширностью и великолепием.

Спальни были отделаны деревянными панелями; одна из спален, светлая, выходившая окнами на фасад, отличалась скорее уютом, чем мрачностью (и то и другое бывает свойственно старинным помещениям). Нельзя было сказать того же о задней спальне: два печальных и странных, не на месте расположенных окна бессмысленно зияли в ногах кровати; имелась, как обычно в старых дублинских домах, затененная ниша; она была похожа на большой темный чулан, который, в силу сходства характеров, слился в единое целое со спальней, постепенно растворив разделявшую их перегородку. В ночную пору этот «альков» (как выражалась наша прислуга) производил на меня особенно зловещее впечатление. Далекий и тусклый свет зажженной Томом одинокой свечи не доходил до глубины ниши. Альков наблюдал за Томом, сам оставаясь всегда недоступным взгляду. Но этим дело не ограничивалось. У меня вызывала непонятное отвращение вся комната в целом. Вероятно, в ее пропорциях и деталях наличествовала скрытая дисгармония; какие-то таинственные, неуловимые особенности этой комнаты вступали в противоречие с моими безотчетными представлениями об удобстве и безопасности и побуждали к расплывчатым подозрениям и страхам. В общем, как уже сказано выше, я ни за что бы не согласился провести здесь ночь в одиночестве.

Я не пытался скрыть от кузена свой суеверный страх, а бедный Том, со своей стороны, совершенно искренне посмеивался над моей слабостью. Однако скептику предстояло получить урок – и вы об этом сейчас узнаете.

Вскоре после того, как каждый из нас обосновался в своей опочивальне, я стал жаловаться на беспокойный сон. Обычно я сплю как убитый, никаких кошмаров не вижу, тем больше докучало мне тогда это неудобство. И все же, вместо того чтобы, как обычно, наслаждаться покоем, я был обречен каждую ночь созерцать ужасы. Вначале следовало несколько неприятных и тревожных снов, а затем кошмар принимал определенную форму: то же самое видение, без заметных различий в деталях, посещало меня, в среднем, каждую вторую ночь на протяжении недели.

Этот сон, кошмар или адское видение – называйте как вам угодно, – жертвой которого я стал, заключался в следующем.

Я видел (или мне казалось, что я вижу) – с отвратительной отчетливостью, несмотря на глубокую темноту в этот поздний час, – каждый предмет мебели, каждую второстепенную деталь обстановки спальни, где я находился. Как вам известно, такое часто случается в кошмарах. Итак, я пребывал в состоянии ясновидения, словно бы перед осветившейся сценой, где будет представлена повторяющаяся раз за разом страшная живая картина, из-за которой мои ночи сделались невыносимыми; мое внимание неизменно бывало приковано к окнам, расположенным напротив изножья кровати, и, как всегда, мною постепенно, но прочно овладевало дурное предчувствие. Я почему-то сознавал, что кто-то – неясно где и как – готовит для меня страшную муку; через некоторый (всегда одинаковый, как мне представлялось) промежуток времени в окне внезапно всплывала картина и останавливалась, словно бы притянутая электричеством; для меня начиналась пытка страхом, которая длилась, возможно, часами. Картина, таинственным образом прилипавшая к оконному стеклу, представляла собой портрет старика; в лице этого персонажа, одетого в цветастый, малинового шелка халат (я мог бы сейчас описать вам каждую складку), причудливо смешались ум, сластолюбие и сила; к ним добавлялось недоброе, зловещее выражение. Крючковатый нос старика походил на клюв хищной птицы, в серых выпуклых глазах светились необычайные жестокость и холодность. Голова его была увенчана малиновым бархатным колпаком, из-под которого выглядывали старческие седины, но брови сохраняли свой первоначальный цвет. Я помню каждую линию этого застывшего лица, переходы цвета, тени – а как же иначе! Эти сатанинские глаза пристально смотрели на меня – я, зачарованный, как бывает при кошмарах, отвечал им неотрывным взглядом; так, в муках, проходили часы. Наконец звучал петушиный крик, и адский дух, в чьей власти я пребывал на протяжении ужасной ночи, вмиг уносился; изнуренный телом и душой, я вставал, чтобы приняться за дневные труды.

Своему другу и товарищу я не рассказывал, в чем именно заключались мои ночные кошмары; сама мысль о таком разговоре внушала мне непреодолимое отвращение, возможно, оттого, что воспоминания о странной фантасмагории были чрезвычайно мучительны и связаны с безграничным, сверхъестественным ужасом. Однако я поведал Тому, что меня одолевают дурные сны, и мы, будучи медиками, а следовательно (как принято считать) материалистами, стали держать совет, как рассеять кошмары с помощью какого-нибудь укрепляющего средства, а отнюдь не ритуала изгнания бесов.

Под влиянием такового средства – надо отдать ему должное – странный портрет и в самом деле со временем являться перестал. И что же? Значит ли это, что странное привидение – столь же своеобразное, сколь и страшное – зародилось в моей фантазии или в моем несчастном желудке? Короче, было ли оно явлением субъективным (если использовать современный специальный термин), а не реально существующей внешней враждебной силой? Нет, делать такой вывод отнюдь не следует, и вы, мой добрый друг, с этим согласитесь. Нечистый дух, который, приняв образ портрета, подчинял меня своим чарам, оставался по-прежнему рядом и не утратил своей злобной энергии, хотя и не показывался больше на глаза. Что означают все моральные заповеди религии откровения, касающиеся должного ухода за телом, трезвости, воздержанности и прочего? Они ясно указывают на то, что между материальным и незримым существует связь; телесное здоровье, запас жизненной энергии предохраняют нас (как представляется) от влияний, которые могли бы превратить нашу жизнь в сплошной кошмар. Гипнотизерам или электробиологам не поддаются в среднем девять пациентов из десяти – так же, возможно, ограничена власть злого духа. Непременным условием некоторых духовных феноменов являются определенные телесные свойства. Иногда феномен удается, в некоторых случаях – нет, только и всего.

Впоследствии я узнал, что и у моего скептического (по всей видимости) товарища не все обстоит благополучно. Но тогда я не имел об этом никакого представления. Однажды ночью, когда я спал на удивление здоровым сном, меня разбудили шаги в коридоре перед спальней; потом раздался громкий звон – как оказалось, это бедняга Том изо всех сил швырнул через перила большой медный подсвечник и он прокатился по ступенькам до лестничной площадки; почти в тот же миг Том рванул дверь и, пятясь, ворвался внутрь, крайне взволнованный.

Не успев еще толком проснуться, я выскочил из кровати и схватил Тома за руку. Так мы и стояли в ночных рубашках перед открытой дверью, глядя сквозь массивные старые перила на коридорное оконце, где слабо светилась полускрытая облаками луна.

– Что стряслось, Том? Какая муха тебя укусила? Что с тобой, черт возьми? – спрашивал я, взволнованно и нетерпеливо его встряхивая.

Прежде чем ответить, он набрал в грудь побольше воздуха, а потом заговорил не вполне внятно:

– Ничего; все в порядке… Я сказал что-нибудь?.. Что я сказал?.. Где свеча, Ричард? Темно; у меня… у меня была свеча!

– Да уж, темно, – сказал я, – но что случилось?.. В чем дело?.. Почему ты ничего не говоришь, Том?.. Ты что, рехнулся?.. В чем дело?

– В чем дело?.. Все уже прошло. Это, наверное, был сон, и больше ничего… А ты как думаешь? Ничего другого и быть не могло.

– Ну да, – ответил я, ощущая необычный испуг, – конечно сон.

– Мне показалось, – проговорил Том, – что у меня в комнате кто-то есть, и… и я вскочил с постели и… и… Где же свеча?

– В твоей комнате, наверное, – предположил я. – Пойти принести?

– Нет, останься… не уходи; это не важно… Нет, не уходи; мне приснился сон. Задвинь засов, Дик; я останусь здесь, с тобой… У меня разыгрались нервы. Будь другом, Дик, зажги свечу и открой окно… Меня аж в жар бросило.

Я сделал, что он просил, и, закутавшись, как Гринуейл, в одеяло, Том уселся у моей постели.

Всем известно, как заразителен страх, особенно такой, какой напал в те минуты на беднягу Тома. Пусть бы за это посулили полмира, я все равно не согласился бы в ту минуту выслушать, а Том – рассказать, в чем заключалось ужасное видение, так его поразившее.

– Знать ничего не хочу о твоем бредовом сне, Том, – произнес я, изображая презрение, а на самом деле испытывая панический страх, – поговорим о чем-нибудь другом. Ясно одно: жизнь в этом мерзком старом доме идет не на пользу нам обоим; черт меня возьми, если я и дальше буду терпеть здесь несварение желудка и… и… неспокойный сон; так что лучше сразу начнем присматривать себе квартиру… давай?

Том согласился и, немного помолчав, добавил:

– Я подумал, Ричард, что уже долго не виделся с отцом; завтра я к нему отправлюсь и вернусь через день-два, а ты тем временем можешь снять для нас комнаты.

Я думал, что это решение, явно вызванное сильным испугом, окажется не более стойким, чем ночные тени и туманы. Но я ошибся. Едва рассвело, Том укатил, условившись, что, как только мне удастся снять подходящую квартиру, я вызову его письмом.

Как мне ни хотелось поскорей сменить жилье, но из-за всяческих случайностей и проволочек дело затягивалось; прошла почти целая неделя, прежде чем я снял квартиру и отправил Тому срочное письмо; тем временем с вашим покорным слугой случилось одно-два пустячных происшествия – сейчас, после стольких лет, они кажутся просто смешными, а тогда немало усилили мое желание убраться оттуда подальше.

На вторую или третью ночь после отъезда моего компаньона я сидел в спальне у камелька, дверь была заперта, а на шатком одноногом столике стояло все потребное для изготовления стаканчика горячего пунша с виски, ибо, чтобы не подпустить к себе

которые меня окружали, я обратился к мудрому принципу наших предков: «Спиртной дух прогоняет всех прочих духов». Я отложил в сторону «Анатомию» и, прежде чем выпить пунша и лечь в постель, решил поднять себе настроение с помощью «Спектейтора»;прочитав полдюжины страниц, я услышал шаги на ступеньках, что ведут к чердаку. Пошел третий час ночи, и на улицах стояла кладбищенская тишина, поэтому шаги звучали очень отчетливо. Это была медленная, тяжелая поступь; старчески осторожно и размеренно кто-то спускался по узкой лестнице; еще более странным представлялось то, что, судя по всему, ноги идущего были босы; шаги перемежались какими-то очень неприятными звуками – чем-то средним между ударом и шлепком.

Я знал совершенно точно, что служанка уже давно ушла и, кроме меня, в доме никто не должен был находиться. Также мне было ясно, что человек, который спускался по лестнице, не делал никаких попыток приглушить свои шаги, напротив, он, казалось, умышленно шумел и старался ступать как можно громче. Шаги достигли лестничной площадки перед моей дверью и тут остановились; я ожидал, что вот-вот дверь распахнется и на пороге окажется оригинал ненавистного мне портрета. Однако через несколько секунд я с облегчением услышал, что неизвестный продолжил спуск, ступая так же шумно, как и раньше; вновь помедлив, на сей раз около гостиных, он двинулся дальше; в холле его шаги смолкли.

К тому времени, когда звуки прекратились, мои нервы были взвинчены до предела. Я прислушался – и не различил ни малейшего шороха. Набравшись храбрости, я решился на эксперимент: открыл дверь и громовым голосом крикнул поверх перил: «Кто здесь?» Ответа не последовало, только эхо моих собственных слов зазвенело в пустом старом доме; шаги не возобновились, и я по-прежнему не знал, чего именно опасаюсь. При подобных обстоятельствах – как я думаю – в звуках собственного голоса, безответно взывающего к пустоте, чудится что-то неприятно-отрезвляющее. Чувства одиночества и тревоги усилились, когда я заметил, что дверь, которой я определенно не закрывал, затворена; смутно опасаясь, что путь к отступлению окажется перекрыт, я быстро юркнул в спальню и там, в воображаемой осаде, провел очень беспокойную ночь.

На следующую ночь мой босоногий сосед не являлся, но еще через сутки, когда я лежал в темноте, я ясно слышал, как он снова спускался с чердака (дело происходило, по-моему, в то же время, что и в первый раз).

В ту ночь я успел уже подкрепиться пуншем, и моральный дух гарнизона был, соответственно, на высоте. Я выпрыгнул из кровати, схватил кочергу, которая стояла у потухающего очага, и мгновенно оказался в коридоре. Звуки уже стихли; меня окружали обескураживающие темнота и холод. Представьте себе, как я ужаснулся, когда увидел (или это мне почудилось) черное чудовище – то ли человека, то ли медведя, – которое стояло в коридоре спиной к стене, устремив на меня свои зеленоватые, тускло светившиеся глаза. Должен честно сознаться, что именно в этом месте находился буфет с тарелками и чашками – в тот миг я об этом забыл. Одновременно скажу, не кривя душой, что воображение воображением, но все же я не склонен признать себя жертвой самообмана: привидение, раз или два поменяв форму, словно собираясь преобразиться, передумало (как мне показалось), возвратило себе прежний вид и двинулось ко мне. Не столько храбро, сколько в панике, я изо всех сил швырнул кочергу ему в голову; раздался ужасный грохот, я отступил в спальню и закрыл дверь на два засова. Прошла минута – и я услышал жуткий звук: босые ноги прошлепали вниз по лестнице. Как и в прошлый раз, шаги стихли в холле.

Если мое ночное видение было причудой фантазии, если за очертания чудовища я принял темный контур буфета, а донышки чашек спутал с глазами, то я мог, во всяком случае, гордиться своей меткостью: кочерга попала не в бровь, а в глаз – на это недвусмысленно указывала груда черепков, оставшаяся от моего чайного сервиза. С помощью этого свидетельства я попытался вернуть себе спокойствие и мужество, но безуспешно. А кроме того, чем я мог объяснить леденящие кровь шаги, размеренный топот, спускавшийся от чердака до самого низа моего уединенного, населенного тенями жилища, в час, когда все добрые люди давно спят? Черт возьми! Все это было отвратительно. Я не находил себе места и со страхом ждал ночи.

Ночь пришла, и о ее наступлении грозно возвестила буря с громом и унылым ливнем. Улицы затихли раньше, чем обычно, и к полуночи только капли дождя печально барабанили по лужам.

Я постарался устроиться как можно уютней. Вместо одной я зажег две свечи. Я не ложился и приготовился к тому, чтобы со свечой в руке сделать вылазку. Я решил coûte qui coute [5] увидеть существо, которое нарушало ночной покой в моем доме, если оно вообще доступно зрению. Я сидел как на иголках и не мог сосредоточиться на книге. Тогда я стал прогуливаться взад-вперед по комнате, насвистывая то воинственные, то веселые мелодии и часто настораживаясь в ожидании знакомых страшных звуков. Потом я садился и принимался рассматривать квадратную наклейку на черной, внушительного и напыщенного вида бутылке, пока слова «Фланаган и компания. Лучшее старое солодовое виски» не зазвучали тихим аккомпанементом к фантастическим и жутким мыслям, проносившимся у меня в мозгу.

Тишина тем временем становилась все глубже, а тьма – все гуще. Напрасно пытался я уловить громыхание кареты или отзвуки спорящих голосов. Молчало все, кроме ветра, который задувал все сильнее, – он пришел на смену откочевавшей в Дублинские горы грозе. И вот в центре большого города я ощутил, что нахожусь наедине с природой и бог знает с чем еще. Я все больше трусил. Однако пунш, который нередко превращает людей в животных, снова сделал меня человеком – и это помогло мне сравнительно стойко отнестись к неуклюжему шлепанью босых ног, которое вскоре вновь раздалось на лестнице.

Не без робости я взял свечу. Направляясь к двери, я начал импровизировать молитву, но прервал ее, чтобы прислушаться, и так и не закончил. Шаги не смолкали. Признаюсь, у порога я немного помедлил, но набрался храбрости и отворил дверь. Выглянув, я увидел, что коридор совершенно пуст – чудовища на лестничной площадке не было; когда смолкли мерзкие звуки, я отважился двинуться вперед, к перилам. О ужас! Одним или двумя лестничными маршами ниже площадки, где я находился, звучала та же таинственная тяжелая поступь. Я разглядел что-то движущееся: серое неповоротливое существо размером со стопу великана грузно переваливалось с боку на бок. Жизнью клянусь, такой чудовищной серой крысы я не только не видел раньше, но даже не мог вообразить.

Шекспир сказал: «Одним претит уставившийся на них поросенок, другие бесятся при виде кошки». Я едва не лишился рассудка, завидев эту крысу: можете надо мной смеяться, но мне почудилось, что у нее на морде написана чисто человеческая злоба, а когда прямо у меня под ногами крыса, повернувшись, посмотрела мне в лицо, то, могу поклясться, – тогда я это почувствовал, а теперь в этом убежден – я узнал сатанинский взгляд и отвратительную физиономию моего старого знакомца с портрета, превратившуюся в морду этой жирной твари.

С неописуемым омерзением я бросился обратно в комнату, запер дверь и задвинул засов, словно за мной гнался лев. Будь проклят этот портрет вместе со своим оригиналом, черт забери его или ее! В душе я был уверен, что крыса… да, крыса, та самая КРЫСА, которую я только что видел, была нечистой силой, принявшей крысиный облик, и бродила по дому ради какой-то адской ночной затеи.

На следующее утро я рано пустился в утомительное путешествие по грязным улицам; помимо прочих дел, я отправил письмо, в котором звал Тома обратно. Однако, придя домой, я обнаружил записку от моего отсутствующего сожителя – он извещал, что намерен завтра вернуться. Я был рад вдвойне: и оттого, что сумел снять квартиру, и оттого, что после недавнего приключения, одновременно и смешного и ужасного, с особым нетерпением ждал переезда и возвращения своего товарища.

После этого я устроил себе импровизированный ночлег в новой квартире на Диггез-стрит, а на следующее утро явился завтракать в наш дом с привидениями, куда, как я полагал, сразу по приезде должен был явиться Том.

Я оказался совершенно прав: Том прибыл и тут же задал вопрос о главном – о новой квартире.

– Слава богу! – воскликнул он с искренним жаром, когда услышал, что все устроено. – Я очень рад за тебя. Что до меня, то уверяю: ни за какие блага я не согласился бы провести еще одну ночь в этом злополучном старом доме.

– Черт бы побрал этот дом! – подхватил я, испытывая одновременно страх и отвращение. – С тех пор как мы сюда переехали, мы ни часу не жили спокойно.

Продолжая в том же духе, я выложил между прочим свое приключение с жирной старой крысой.

– Ну что ж, если этим дело ограничилось, – произнес кузен, прикидываясь, что не принимает моих слов всерьез, – то это еще пустяки.

– Но, дорогой мой Том, ее глаза… и морда, – запротестовал я, – если бы ты их видел, ты бы понял: это что угодно, но только не крыса.

– Я склонен думать, что в подобных случаях на роль заклинателя лучше всего подходит шустрый кот, – сказал он, гадко хихикая.

– Но давай послушаем о твоих собственных приключениях, – с вызовом ответил я.

Том тревожно огляделся. Я затронул очень неприятные воспоминания.

– Ты об этом услышишь, Дик; я все тебе расскажу, – проговорил он. – Клянусь Небом, здесь не самое подходящее для этого место, но мы вдвоем, и призракам нас сейчас не одолеть.

Звучало это как шутка, но за ней, я думаю, стоял серьезный расчет. Наша Геба хлопотала в углу комнаты, укладывая в корзину фарфор: потрескавшиеся чайный и обеденный сервизы. Вскоре она замерла, широко открыв глаза и рот, и вся обратилась в слух. Я передаю рассказ Тома почти дословно.

– Я видел его трижды, Дик, и яснее ясного; и я совершенно уверен, что он хотел причинить мне вред. Повторяю: я был в опасности… в страшной опасности, потому что, помимо всего прочего, я мог бы просто сойти с ума, если бы не уехал так скоро. Слава тебе Господи, я спасся.

В первую ночь, когда начались эти ужасные события, я лежал, готовясь уснуть, в своей громоздкой старой кровати. Мне тяжело об этом вспоминать. Я не спал, хотя уже погасил свечу и лежал тихо, как спящий; меня почему-то осаждали различные мысли, но все они были веселые и приятные.

Уже, думаю, успело пробить два, когда мне почудились какие-то звуки, шедшие из этой мерзкой темной ниши в дальнем конце спальни. Похоже было, что кто-то тихонько тянет по полу веревку, приподнимает и роняет ее обратно на пол, но не всю сразу, а постепенно, кольцами. Раз или два я привставал с постели, но ничего не разглядел и решил, что это мышь возится за панелью. Я не испытывал страха, а только любопытство, и через несколько минут отвел глаза.

Я лежал… и вначале – странно сказать – ни о каком сверхъестественном вмешательстве даже не думал, но внезапно увидел старика, довольно плотного сложения, в пестрядевом красном халате и черном колпаке; медленно, на негнущихся ногах он вышел из ниши, пересек по диагонали комнату, миновал изножье моей кровати и скрылся в чулане слева. Старик держал что-то под мышкой, голова его слегка свешивалась набок, а когда – о милосердный боже! – я увидел его лицо…

Том ненадолго смолк, а потом заговорил вновь:

– Увидев это ужасное лицо, которого я не забуду даже на смертном одре, я понял, с кем имею дело. Никуда не сворачивая, он прошел мимо меня, направляясь в чулан у изголовья кровати.

Пока этот жуткий, неописуемый образ смерти и греха пересекал комнату, я лежал сам как мертвец, не в силах ни заговорить, ни пошевелиться. Старик исчез, но от испуга и слабости я еще не один час оставался недвижим. Как только рассвело, я набрался смелости и осмотрел комнату, в особенности те места, где побывал страшный ночной посетитель, но не обнаружил ни малейших следов; нетронутым оказался и хлам, которым был усеян пол чулана.

Я начал понемногу приходить в себя. Я был измучен и погрузился наконец в лихорадочный сон. Вниз я сошел поздно и застал тебя не в духе (тебе приснился портрет, оригинал которого – теперь я в этом уверен – являлся мне ночью) и предпочел поэтому не заводить разговора о своем страшном видении. Собственно, я пытался убедить себя, что поддался обману зрения, и мне не хотелось оживлять в памяти ужасы минувшей ночи или, повествуя о пережитых муках, поколебать собственный скептицизм.

Чтобы вернуться ночью в посещаемую призраком спальню и мирно улечься в кровать, мне потребовалось сделать над собой некоторое усилие, – продолжил Том. – Сердце у меня было не на месте, и – не постыжусь признаться – не хватало малости, чтобы я ударился в панику. Однако эта ночь прошла вполне спокойно, так же и следующая, и еще две или три. Ко мне стало возвращаться душевное равновесие, и я постепенно убедил себя в том, что верю в теорию призрачных иллюзий – раньше я не мог ее принять, хотя и старался.

В самом деле, поведение призрака решительно отклонялось от нормы. Он прошел по комнате, словно не замечая моего присутствия. Я ничем не беспокоил его, и ему не было дела до меня. Но зачем же тогда ему было пересекать комнату в зримом образе? Ему не обязательно было идти в чулан – он мог бы попасть туда сразу, ведь проник же он в нишу невидимкой, не показавшись до того ни в дверях, ни в комнате. Кроме того, как, черт возьми, я его вообще разглядел? Ночь была темная, свечи у меня не было, огня в камине – тоже, и, однако, я как нельзя более отчетливо видел все краски, все черты! Объяснением тут мог бы послужить каталептический сон. «Значит, это и был сон», – решил я.

Из всех проявлений человеческого лицемерия больше всего поражает, что мы поминутно намеренно лжем сами себе, притом что труднее всего обмануть именно себя. Едва ли нужно говорить, Дик, что я просто лгал себе и не верил ни единому слову из всей этой несчастной чепухи. Но я упорствовал, уподобляясь шарлатанам и обманщикам, которые твердят одно и то же, пока люди не начинают им верить просто оттого, что устали сопротивляться; так и я надеялся, что сумею внушить себе столь нужный для душевного спокойствия скептицизм по поводу привидений.

Старик больше не появлялся – это, несомненно, было утешительно, да и что мне за дело до него, с его причудливым старомодным одеянием и странной наружностью? Плевать я на него хотел! Увидев его, я ничего не потерял, а скорее приобрел – любопытный анекдот. И вот я плюхнулся в постель и потушил свечу; отголоски пьяной ссоры в переулке успокоили меня окончательно, и я уснул как убитый.

От этого глубокого сна я пробудился внезапно. Я знал, что видел страшный сон, но какой именно – вспомнить не мог. Сердце отчаянно колотилось, в голове шумело; я сел и огляделся. Окно с незадернутыми занавесками пропускало широкий поток лунного света. В комнате ничто не изменилось; семейный скандал на задней улочке, к несчастью, уже стих, но раздавался веселый мужской голос: кто-то по дороге домой затянул шутливую песенку «Мерфи Дилани», которая была тогда популярна. Ухватившись за возможность развлечься, я снова лег лицом к камину, закрыл глаза и постарался не думать ни о чем, кроме песни, звуки которой, отдаляясь, все слабели.

Мерфи Дилани полон задора и сил, В кабачке отдал должное виски и джину. Накачавшись, пустился отплясывать рил: Свеж, как трилистник, и пьяный в дымину [6].

Певец, находившийся, как я предполагаю, в том же состоянии, что и герой его песни, вскоре удалился и перестал услаждать мой слух; когда смолкла музыка, мною овладела нездоровая, тяжелая дремота. Песня каким-то образом пропитала мое сознание, и я шел извилистым путем по стопам моего уважаемого соотечественника, который, вынырнув из «кабачка», свалился в реку; когда его оттуда выловили, на него «напустились» члены жюри присяжных при коронере; узнав от «коновала», что утопший «мертв и не дышит, а значит, скончался», они пришли к соответствующему выводу – и одновременно пришел в чувство герой; ожесточенная перепалка и драка между покойником и коронером достойным и приятным образом завершали песню.

С утомительной монотонностью я следовал за сюжетом этой баллады, доходил до последней строчки, и все начиналось da capo[7]. Сколько времени длился этот беспокойный полусон, я не знаю. Наконец я осознал, однако, что бормочу: «Мертв и не дышит, а значит, скончался», и как будто другой голос внутри меня произносит очень тихо, но отчетливо: «Мертв! Мертв! Мертв! Да смилуется бог над твоею душой!» В ту же минуту сон как рукой сняло и я, не поднимая головы с подушки, открыл глаза.

И вот – поверишь ли, Дик? – я увидел того же проклятого старика; он стоял ярдах в двух от кровати, не больше, и его неподвижная сатанинская физиономия смотрела прямо на меня.

Здесь Том смолк и отер взмокшее лицо. У меня голова шла кругом. Служанка была так же бледна, как Том; будучи на самом месте событий, все мы – осмелюсь предположить – благодарили Бога за ясный день и возобновившуюся суету за окнами.

– Секунды три я видел его отчетливо, а потом он начал расплываться, но еще долго между мною и стеной, там, где стоял призрак, сохранялся столб темного тумана и я чувствовал, что старик все еще здесь. Много позже исчез и туман. Захватив с собой платье, я спустился в холл, приоткрыл дверь и только после этого оделся; потом я вышел на улицу и до утра бродил по городу; вернулся я в жалком состоянии: взвинченный и усталый. Как это ни глупо, Дик, но я постыдился рассказать тебе, что со мной произошло. Я думал, ты поднимешь меня на смех, тем более что я всегда изображал из себя философа и пренебрежительно отзывался о твоих призраках. Я решил, что пощады ждать не приходится, и оставил свою повесть ужасов при себе.

Едва ли ты мне поверишь, Дик, но скажу, что после этого приключения я много ночей вообще не входил в свою спальню. Когда ты отправлялся наверх спать, я некоторое время оставался в гостиной, а потом осторожно прокрадывался в холл и выскальзывал на улицу; я сидел в таверне «Робин Гуд», пока не уходил последний посетитель; потом я, как часовой, мерил шагами улицы, пока не светало.

Неделю с лишним я не спал в постели. Иногда мне удавалось немного поспать в «Робин Гуде», а временами я дремал днем в кресле, но ни разу не смог нормально выспаться.

Я твердо решил, что нужно отсюда перебираться, но не знал, как объясниться с тобой, и откладывал разговор со дня на день, хотя, пока я мешкал, мое существование напоминало жалкую участь преступника, которого по пятам преследуют полицейские. Такой образ жизни стал сказываться на моем здоровье. Однажды днем я решил соснуть часок в твоей постели: свою я возненавидел и только раз в день прокрадывался, чтобы ее разобрать, иначе Марта догадалась бы о моих ночных отлучках; больше я в зловещую комнату не входил.

По несчастью, ты запер свою спальню и ключ унес с собой. Я отправился к себе, собираясь, как обычно, разобрать постель и создать видимость, что использовал ее по назначению. Совпадение многих обстоятельств привело к тому, что мне пришлось пережить той ночью ужасную сцену. Во-первых, я буквально изнемогал от усталости и желания спать; во‑вторых, крайнее изнеможение действовало на мои нервы как наркотик и несколько притупляло ставшее уже привычным чувство страха. Кроме того, окно было чуть приоткрыто и в комнате царила приятная прохлада, а веселый солнечный свет делал обстановку еще более приветливой. А почему бы мне не подремать часок здесь? Воздух, казалось, дрожал в такт радостному гулу жизни, трезвый дневной свет проникал во все углы.

Я отогнал сомнения и уступил почти непреодолимому соблазну; я сбросил сюртук, ослабил галстук и прилег, собираясь всего лишь подремать полчасика с удобствами, от которых уже отвык: на перине, с подушкой и одеялом.

Я попал в ужасную ловушку, демон, несомненно, ждал этого неразумного поступка. Глупо было рассчитывать, что человек, измученный телом и душой, недосыпавший уже целую неделю, способен в таких условиях довольствоваться получасиком сна. Я впал в мертвецкий сон, долгий и без сновидений.

Меня ничто не спугнуло, пробуждение было мягким, но мгновенным. Произошло это (как ты должен помнить) далеко за полночь – скорее всего, около двух. После глубокого сна, когда выспишься вволю, так обычно и пробуждаешься: внезапно, толчком, но спокойно.

У камина, в неуклюжем глубоком кресле, кто-то сидел. Я видел его со спины, но не мог ошибиться; фигура медленно повернулась, и – милосердный Боже! – на меня взглянуло знакомое неподвижное лицо с отпечатком сатанинской ярости и отчаяния. На этот раз можно было не сомневаться, что старик знает о моем присутствии и дьявольски зол: он встал и подошел вплотную к кровати. На шею старика была наброшена веревка, другой конец которой, свернутый в петлю, он сжимал в негнущейся руке.

Ангел-хранитель дал мне силы, чтобы выдержать это испытание. На несколько секунд взгляд жуткого фантома приковал меня к месту. Старик подошел к кровати и, судя по всему, собирался на нее взобраться. Через мгновение я спрыгнул на пол у противоположного края постели и тут же, сам не зная как, очутился в коридоре.

Но чары еще не были разрушены, долина смертных теней не осталась позади. Отвратительный призрак стоял передо мной вблизи перил; немного ссутулившись, он взвешивал в руке веревку; один ее конец был наброшен на его шею, петля на другом предназначалась, судя по всему, для моей; продолжая разыгрывать эту зловещую пантомиму, он так плотоядно, так невыразимо жутко улыбался, что мои нервы не выдержали. Я больше ничего не видел и помню только, что очнулся у тебя в комнате.

Я уцелел чудом, Дик, – это не приходится оспаривать – и буду до конца жизни благодарить Небеса за спасение. Кто не пережил этого ужаса, тот не может ни понять, ни вообразить, как чувствуешь себя в присутствии такого существа. Дик, Дик, зловещая тень коснулась меня, и леденящий холод пронизал до мозга костей; я никогда уже не буду прежним, Дик… никогда, Дик… никогда!

Наша горничная – как я уже говорил, зрелая девица пятидесяти двух лет – забыла о работе и с раскрытым ртом и наморщенными бровями, под которыми блестели черные бусинки-глазки, стала мало-помалу приближаться к нам, пока не оказалась совсем рядом, и, временами украдкой оглядываясь через плечо, выслушала все повествование. По ходу рассказа она время от времени вполголоса вставляла различные серьезные замечания, а также возгласы – ввиду их краткости и простоты я не упоминал о них выше.

Теперь горничная произнесла:

– Я часто об этом слышала, но до сих пор не верила… и почему только? Ведь моя матушка – она живет рядом, в переулке, – знает даже такие чудные истории, Господи нас благослови, каких никто не рассказывает. Вам нельзя было спать в той задней комнате. Матушке не нравится даже, что я захожу туда днем, а уж спать там она бы не пожелала ни одному доброму христианину, ведь, как она говорит, это его собственная спальня.

– Чья собственная спальня? – спросили мы в один голос.

– Ну как же, его… старого судьи… Судьи Хоррокса, конечно, – упокой Господи его душу! – И горничная испуганно огляделась.

– Аминь! – пробормотал я. – Он что же, умер там?

– Там? Нет, не совсем там, – ответила она. – Разве не на перилах лестницы он повесился, старый грешник, – Господь, смилуйся над всеми нами, – и разве не в алькове нашли отрезанные ручки той скакалки, которую он приладил вместо веревки, и нож – Господи, нас благослови? А скакалка принадлежала дочке домоправительницы, как часто говорила мне матушка; девочка с тех пор занедужила, ночами часто вскакивала и кричала, потому что ей снились кошмары. Люди говорили, это ее мучит дух старого судьи; она то и дело вопила благим матом, потому что к ней подбирался большой старик с кривой шеей; а еще она кричала: «Хозяин! Хозяин! Он топает ногой и делает мне знаки! Мамочка, голубушка, не отдавай меня!» Кончилось тем, что бедная крошка умерла – от водянки в мозгу, как сказали доктора; а что они могли еще сказать?

– Когда все это произошло? – спросил я.

– Ну откуда же мне знать? Но, должно быть, очень давно, потому что, еще когда моя матушка только выходила замуж, домоправительница была уже совсем беззубой старухой, лет под восемьдесят, с трубкой во рту, а ведь при жизни старого судьи она была женщиной хоть куда и франтихой; а нынче матушке самой вот-вот пойдет девятый десяток; а первейший грех бессердечного старого негодяя – упокой, Господи, его душу – в том, что он сжил со свету маленькую девочку; так все думали и верили. Матушка говорит, что бедная крошка была его собственным ребенком, ведь он был самый настоящий старый сквернавец, с какой стороны ни посмотри, и стольких отправил на виселицу, что ни одному другому судье в Ирландии за ним не угнаться.

– Вы говорите, в той комнате опасно спать, – сказал я. – Значит, вы слышали, что и другим являлся там призрак?

– Да, рассказывали всякое такое… всякие чудные вещи, это точно, – ответила горничная не совсем охотно, как мне показалось. – А как же иначе? Разве не спал он в той комнате больше двух десятков лет? Разве не там, в алькове, он приготовил в конце концов веревку, чтобы повесить себя самого, после того как повесил за свою жизнь видимо-невидимо менее грешных людей; разве не на той кровати лежало мертвое тело, не там же было положено в гроб, который потом, когда закончил свое дело коронер, опустили в могилу на кладбище Святого Петра? Чудные рассказывали истории… Матушка знает их все… О том, как парень по имени Николас Спейт накликал на свою голову беду.

– И что же рассказывали об этом Николасе Спейте?

– Ну, это вы сейчас узнаете, – отозвалась горничная.

И она действительно поведала необычную историю, которая показалась мне такой интересной, что я при случае посетил престарелую даму, мать горничной, и узнал много очень любопытных подробностей. Я не прочь изложить эту повесть на бумаге, но у меня уже устали пальцы. Впрочем, если вы когда-нибудь захотите ее узнать, я к вашим услугам.

Когда мы выслушали странную историю, которой я вам не пересказываю, мы задали еще один-два вопроса о сверхъестественных явлениях, которые стали наблюдаться в доме после смерти старого грешника.

– Ни одному человеку здесь не посчастливилось, – говорила горничная. – Вечно с жильцами что-нибудь приключится: то неприятности, то внезапная смерть, а то уедут до срока. Сперва этот дом сняла одна семья – запамятовала, как их звали, но это были две молодые леди со своим отцом. Джентльмен (ему, наверное, сравнялось шестьдесят) был такой здоровяк, что многие ровесники могли ему только позавидовать. Ему досталась та самая несчастливая задняя спальня, и – Господи, спаси нас от всякого зла! – однажды утром его нашли мертвым, наполовину вывалившимся из кровати; лицо у него было черное, как терновая ягода, и раздутое, как пудинг, голова свешивалась почти до самого пола. Сказали, что с ним случился удар. Он был мертвехонек – потому не мог сказать, что за болезнь с ним случилась на самом деле, но старики в один голос твердили, что никакая это не болезнь; это старый судья Хоррокс – Господи, благослови нас! – напугал его до смерти.

Какое-то время спустя этот дом сняла богатая незамужняя леди преклонных лет. В какой комнате она спала – не знаю, но жила она одна; как бы то ни было, однажды утром слуги, которые рано сошли вниз, чтобы взяться за работу, увидели, что хозяйка сидит на ступеньках, вся трясется и бормочет себе под нос; она тронулась умом, и ни слуги, ни друзья не услышали от нее ничего, кроме: «Никуда я не пойду, я обещала его дождаться». Так она никому и не объяснила, о ком говорит, но, конечно же, те, кто знал все о старом доме, не слишком долго гадали, что с ней приключилось.

Позже, когда в доме стали сдаваться внаем комнаты, в той самой спальне поселился Мики Бирн с женой и тремя ребятишками; я сама слышала, как миссис Бирн рассказывала, что часто ночами кто-то поднимает детские кроватки – кто и как, ей было не уследить; все детишки, что ни час, вопили от испуга и вели себя совсем как маленькая девочка – дочка домоправительницы. Однажды на ночь бедняга Мики хлебнул маленько – с ним это иной раз случалось; и что вы думаете? – среди ночи ему почудился на лестнице шум; под хмельком ему ничего другого не пришло в голову, как выйти самому посмотреть, что там стряслось. После этого миссис Бирн услышала лишь слова «О боже!» и звук падения, от которого затрясся весь дом; дело ясное: мистера Бирна нашли внизу на ступеньках со сломанной шеей – он свалился, перелетев через перила.

Потом горничная добавила:

– Я сойду в переулок и пришлю Джо Гавви, чтобы он упаковал остатки чайной посуды и отнес все вещи на вашу новую квартиру.

И мы вместе двинулись в путь, а когда в последний раз переступили зловещий порог, то – не сомневаюсь – каждый из нас вздохнул с облегчением.

Законы, которым издревле подчиняются писатели, требуют препроводить героя не только через уготованное ему приключение, но и дальше, в широкий мир, поэтому я добавлю еще кое-что. Вы, вероятно, уже поняли: чем является для обычного автора герой романа, с его плотью, кровью и костями, тем для смиренного составителя этой правдивой истории видится старый дом, с его кирпичами, деревом и известкой. И посему долг велит мне поведать о крушении, которое в конечном итоге его постигло; эта незамысловатая история происходила так: приблизительно через два года после описанных выше событий дом взял в аренду врач-шарлатан, называвший себя «барон Дульстёрф»; он уставил окна приемной бутылочками с неописуемыми монстрами, законсервированными в бренди, и увесил газетными объявлениями – велеречивыми и лживыми, как им и положено быть. Указанный джентльмен в ряду своих достоинств не числил трезвости; однажды ночью, приняв в себя немалое количество вина, он случайно поджег кроватный полог, обгорел сам и дотла сжег дом. После пожара здание перестроили, и временно там водворился гробовщик.

Я рассказал вам о наших с Томом приключениях, присовокупив некоторые важные дополнительные подробности; обещанное я исполнил, а теперь пожелаю вам доброй-доброй ночи и приятных сновидений.