На третью ночь путешественницы остановились в уютной старинной гостинице под названием «Три монашенки». Постаравшись, они могли бы добраться до Мардайкс-Холла нынче же ночью, ибо ехать оставалось не более двадцати пяти миль. Однако, принимая во внимание слабое здоровье сестры, леди Уолсингэм решила не переутомлять бедняжку и остановиться на ночлег.

Знатные дамы расположились на отдых в самой лучшей гостиной; невзирая на усталость после долгой дороги, леди Хейворт сидела с сестрой часов до десяти, болтая о тысяче разных пустяков.

Леди Уолсингэм была старшей из трех сестер. У нее вошло в привычку повелевать всем и вся в доме, и до сих пор младшие сестры, менее решительные и отважные, пользовались случаем, когда она оказывалась поблизости, и обращались к старшей сестре за советом, взваливая на ее плечи все бремя решений как по серьезным вопросам, так и в мелочах. Справедливо будет добавить, что старшая сестра, по природе своей отнюдь не властная, ни в коей мере не навязывала младшим своего мнения; просто девушки, более слабовольные, привыкли уважать силу характера сестры и повиноваться ее разумным советам.

Сестры пили чай и, когда беседа иссякла, коротали время за книгой, помогавшей забыть об усталости после долгого пути. Наконец настало время леди Хейворт, уставшей сильнее сестры, отправляться ко сну.

Сестры поцеловались на прощание и пожелали друг другу доброй ночи. Леди Уолсингэм, которой пока что не хотелось спать, посидела еще немного в уютной гостиной. Прошло больше часа с тех пор, как сестра удалилась к себе в спальню, и леди Уолсингэм начало клонить ко сну. Она зажгла свечу и собиралась позвонить горничной, как вдруг, к ее изумлению, дверь распахнулась и на пороге появилась леди Хейворт в ночном халате, донельзя перепуганная.

– Мэри, дорогая! – воскликнула леди Уолсингэм. – Что случилось? Ты не заболела?

– Нет, дорогая, – был ответ. – Со мной все хорошо. Я не знаю, что случилось. Просто мне страшно. – Она помолчала, прислушиваясь и глядя куда-то в стену. – О, Мод, дорогая, мне так страшно! Не знаю, что произошло, но случилось что-то очень плохое.

– Не волнуйся так, милая, ничего плохого не случилось. Просто ты уснула и, должно быть, видела дурной сон. Ты спала?

Леди Хейворт крепко уцепилась обеими руками за локоть сестры и испуганно заглянула ей в лицо.

– Ты ничего не слышишь? – спросила она, снова глядя в стену, словно ожидала, что оттуда раздастся голос.

– Что за нелепость, милочка, ты, кажется, до сих пор спишь. Я ничего не слышу; тут совсем тихо. Я не ложилась спать; если бы кто-нибудь шумел, я бы обязательно услышала. Сядь, отдохни. Выпей воды; ты переутомилась, у тебя расшалились нервы. Поведай откровенно, милая сестричка, в чем дело. Ты не хуже меня знаешь, что «Три монашенки» – самая тихая гостиница в Англии. Я не колдунья; если ты не расскажешь, что произошло, я не сумею прочитать этого в твоих мыслях.

– О да, конечно. – Мэри присела и растерянно озиралась по сторонам. – Теперь я ничего не слышу. А ты?

– Ну же, милая Мэри, расскажи, что все это значит, – ласково, но настойчиво упрашивала сестру леди Уолсингэм.

Леди Хейворт сжимала в руках стакан с водой, так и не прикоснувшись к нему губами.

– Да, сейчас расскажу. Мне так страшно! Ты права, мне снился сон, но я его не запомнила. Помню только самый конец, перед тем как я проснулась. Но то, что меня напугало, случилось не во сне, хотя и связано каким-то образом с моим сновидением. Как ты помнишь, вечером я очень устала и, ложась в постель, думала, что засну в ту же минуту. Я и впрямь тотчас заснула и довольно долго спала спокойно. Сколько времени прошло после того, как я ушла?

– Больше часа.

– Да, я, должно быть, спала. Проснулась я минут десять назад. Не помню, как начиналось мое сновидение. Постепенно мне начало грезиться вот что: я стою в нише просторной галереи, расположенной, вероятно, в уютном, но старомодном доме. Стены были обшиты деревянными панелями. Прямо передо мной уходила вниз широкая лестница с тяжелыми дубовыми перилами. В самом начале лестницы, в двух шагах от меня, возвышалась короткая дубовая колонна, на верхушке которой в подсвечнике горела свеча. Кроме этой единственной свечи, другого источника света в галерее не было. Возле колонны, спиной ко мне, стояла, глядя вниз по лестнице, молодая женщина. Судя по ее жестам, я решила, что она разговаривает с человеком, который, не видимый мне, находится этажом ниже. Вскоре я поняла, что женщина терзается невыносимым горем: она била себя в грудь, заламывала руки, в смятении покачивала головой. Но я не слышала ни одного ее слова. Даже когда она ударила кулаком по перилам и в отчаянии топнула ногой, до меня не донеслось ни звука. Внезапно я поняла, что эта дама мне небезразлична; я наблюдала за ней с благоговением и сочувствием. Но я не знала, кто она; вдруг незнакомка обернулась – о боже! Передо мной предстало лицо Дженет, бледное, залитое слезами, а взгляд был исполнен такой муки… О господи! Никогда его не забуду!

– Фи! Мэри, милая, это просто сон! Чего тут пугаться! Мне снились кошмары в тысячу раз страшнее. Все оттого, что ты сильно переутомилась. У тебя расшалились нервы.

– Но это еще не все! То, что случилось потом, гораздо ужаснее. Или я схожу с ума, или в Мардайкс-Холле происходит что-то чудовищное, – со всевозрастающим волнением говорила леди Хейворт. – Я тотчас же проснулась в сильной тревоге, но и это не самое страшное: нечто подобное я ощущала тысячи раз, пробуждаясь после дурного сна. Я села в постели и собиралась позвонить нашей горничной Уиннифрид. Сердце мое отчаянно колотилось, но вскоре мне стало лучше, и я передумала звать служанку. В эту минуту я услышала тихий голос, приглушенный, словно он звучал за толстой стеной. Он раздавался слева от моей кровати, и мне подумалось, что в соседней комнате плачет какая-то женщина. Плач перемежался горестными восклицаниями, исполненными страха и мольбы. Я с любопытством прислушивалась, спрашивая себя, кто бы это мог быть и что же происходит в соседнем номере. Вдруг среди горьких всхлипов я различила свое имя. Я заключила, что, вероятнее всего, это случайное совпадение: на свете много женщин по имени Мэри. Но любопытство мое разыгралось еще сильнее. Внезапно, глядя на стену, из-за которой раздавались всхлипы, я заметила удивительную вещь. В стене было окно. Я подумала, что, может быть, эта стена хотя бы частично соприкасается с другой комнатой. Я раздвинула занавески и выглянула в окно. Ничего подобного; стена на всем протяжении была наружной. Голос не мог доноситься из-за другой стены, так как она расположена в фасаде дома и двумя окнами выходит на улицу. А вдоль третьей стены, расположенной в головах моей кровати, тянется коридор – я заметила это, когда бежала к тебе.

– Полно, полно, Мэри, нет ничего на свете обманчивее звуков. Тебе просто почудилось.

– Выслушай меня до конца; я еще не закончила. Голос стал отчетливее, постепенно я начала различать отдельные слова. Голос принадлежал Дженет, она окликала по имени тебя и меня, заклинала скорее приехать в Мардайкс-Холл. Ей очень плохо. Да, да, она отчаянно звала и тебя, и меня. Клянусь тебе, это был голос Дженет. Он по-прежнему доносился из-за стены, но теперь я различала каждое слово. Ни разу в жизни я не слышала в человеческом голосе такой муки. Она умоляла нас приехать скорее, не задерживаясь ни на миг, твердила, что без нас она сойдет с ума.

– Успокойся, дорогая, – проговорила леди Уолсингэм, – наша милая сестрица, как видишь, приглашает не только тебя, но и меня; и мне не больше твоего хочется разочаровать Дженет. Уверяю, наутро ты вместе со мной посмеешься над своими фантазиями, а еще вернее, Дженет посмеется вместе с нами, когда мы прибудем в Мардайкс-Холл. Все, что небе нужно, – это принять немного нюхательной соли и как следует отдохнуть.

С этими словами леди Уолсингэм позвонила в колокольчик, вызывая горничную. Успокоив леди Хейворт, она велела ей принять лекарство, проследовала вместе с ней в спальню и, присев в кресло у камина, заявила, что посидит с сестрой, пока та не уснет, и после того останется еще ненадолго, чтобы убедиться, что ничто не потревожило ее сон. Леди Хейворт неохотно легла в постель, но не прошло и десяти минут, как она вдруг привстала, опираясь на локоть, и, приложив к уху дрожащую ладонь, принялась дико озираться.

– Вот она, опять! Слышишь, Мод! Она зовет нас! Умоляет! Больше я не задержусь ни на минуту! – в ужасе воскликнула леди Хейворт.

Она вскочила с кровати и громко зазвонила в колокольчик.

– Мод, – кричала она, обезумев от ужаса, – едешь ты или нет, никакая сила не удержит меня ни на минуту! Я отправлюсь в путь, как только запрягут лошадей. Если ты не поедешь, Мод, помни: во всем, что случится, виновата будешь ты! – С бледным как смерть лицом и испуганными глазами Мэри указывала на стену. – Неужели ты не слышишь?

Вид родной сестры, обезумевшей от таинственного ужаса, поколебал бы и натуру куда менее чувствительную, чем леди Уолсингэм. Она побледнела; в определенных обстоятельствах суеверные страхи бывают гораздо более заразительны, нежели любые другие. На словах леди Уолсингэм стояла на своем, но, как ни пыталась она улыбнуться, лицо невольно выражало охвативший ее ужас.

– Что ж, дорогая Мэри, – произнесла она, – если ты так настаиваешь, не вижу смысла перечить. Ясно, что нервное расстройство не даст тебе отдохнуть. Отправимся же в путь; в Мардайкс-Холле тебе станет спокойнее.

Тем временем леди Хейворт принялась одеваться, второпях натягивая на себя одежду кое-как, с вынужденной небрежностью человека, спасающегося бегством. Леди Уолсингэм приказала запрячь лошадей и собираться в путь.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати; однако сопровождавший дам вооруженный слуга – что было отнюдь не лишней предосторожностью по тем временам – полагал, что, если пообещать почтовым кучерам несколько монет сверх установленной платы, они сумеют добраться до Мардайкс-Холла часам к трем утра.

Едва процессия тронулась в путь, как леди Хейворт сравнительно успокоилась. Ей больше не слышался доносящийся ниоткуда голос сестры, однако страх, навеянный потусторонним явлением, не улетучивался.

Леди Уолсингэм пыталась завести с сестрой ничего не значащий разговор, но, не получив ответа, вскоре замолчала. Шел тихий снег, сумрачные поля вдоль дороги подернулись легкой порошей. Леди Уолсингэм то и дело приоткрывала крышку карманных часов и справлялась у кучера о пройденном пути. Хоть она и не утомилась, ей не терпелось скорее добраться до места назначения. Ее заразили страх и тревога сестры.