Вскоре после исчезновения Фельтрэма порог «Святого Георгия и Дракона» переступил незнакомец. Это был человек лет сорока, дочерна загорелый после долгого путешествия и удивительно хорошо сохранившийся для своих лет. Глаза его весело сверкали, темно-каштановые волосы были не тронуты сединой, в доброй улыбке обнажались удивительно белые ровные зубы. Он расспросил трактирщика о местных жителях, выказывая особенный интерес к Мардайкс-Холлу и его обитателям, и внимательно выслушал ответы. Потом он спросил о Филипе Фельтрэме и залился слезами, узнав, что тот исчез из Мардайкс-Холла и даже Требек и другие лучшие друзья не знают, где его искать.

Потом незнакомец попросил Ричарда Тэрнбелла провести его в тихую комнату и, взяв честного трактирщика за руку, произнес:

– Мистер Тэрнбелл, вы меня не узнаете?

– Нет, сэр, – проговорил трактирщик, озадаченно всмотревшись в лицо гостя. – Никак не признаю.

Незнакомец печально улыбнулся и покачал головой, потом тихо рассмеялся:

– А я вас, Тэрнбелл, где угодно узнал бы – хоть на суше, хоть на море. Поднимись вы хоть в Гималаи, поселись в джонке на реке Кантон, нарядись дервишем в мечети Святой Софии – я бы повсюду узнал старого друга и спросил, как идут дела в Голден-Фрайерсе. Но я, конечно, переменился. Вы были несколькими годами старше меня; среди многих других достоинств у вас есть одно преимущество перед молодыми – вы не меняетесь, подобно нам. Много раз я играл в гандбол на дворе «Святого Георгия», мистер Тэрнбелл. Вы часто ставили на меня кружку эля, говорили, что я лучший игрок в «пятерку» и лучший певец старинных баллад на десять миль в округе. В отрочестве вы часто приглашали меня к стойке – тогда аппетит у меня был получше, чем сейчас. В те времена я жил в Мардайкс-Холле и часто возвращался домой в лодке старого Марлина. Жив ли еще старый Марлин?

– О, да, да, жив, – медленно произнес Тэрнбелл, не сводя глаз с незнакомца. – Кто же вы еще, сэр, если не тот мальчик – Уильям Фельтрэм. Ба! Он был лет на семь или восемь моложе Филипа. Но, черт меня… хм, боже мой, неужто вы и впрямь Вилли Фельтрэм? Не может быть!

– Да, мистер Тэрнбелл, я и есть тот самый мальчик, Вилли Фельтрэм, и никто иной. Пожмем друг другу руки, как подобает старым друзьям.

– О, с радостью. – Честный Ричард Тэрнбелл широко улыбнулся и сердечно потряс руку гостя. Оба рассмеялись, и младший из друзей, чувствительная душа, прослезился.

– Расскажите мне вот что, – начал Уильям, когда друзья с удобством расположились за столом. – Теперь, когда нам никто не мешает, расскажите, что случилось с моим братом Филипом. Наш общий друг написал мне, что здоровье его находится в крайне подорванном состоянии. Я сильно тревожусь за него.

– Нет, здоровье-то у него как раз было неплохое, парень он крепкий, любил прогуляться по горам или поплавать на озере; да только разумом, говорят, тронулся, сам не свой стал. И, по правде говоря, в Мардайкс-Холле всем жилось несладко, а ему тем паче. Но это к делу не относится.

– Да, – молвил Уильям. – Именно так мне и рассказывали – он повредился в рассудке. Господи, спаси и сохрани нас! С тех пор я не ведал покоя; о, как бы мне хотелось знать, что с Филипом все в порядке! А где теперь мой брат?

– Однажды ночью он распростился с сэром Бейлом и переправился через озеро. Думали, что он ушел к старому Требеку, что живет в горах. Требек любит Фельтрэмов, да и весь мардайкс-холлский люд, хотя эти два семейства много крови друг другу попортили. Но ни Требек, никто другой не встречали Фельтрэма, и ни одна живая душа не знает, что с ним стряслось.

– Это я тоже слышал, – горестно вздохнул Уильям. – Но надеялся, что к моему приезду что-нибудь прояснится. Чего бы я только не отдал, лишь бы узнать, где он! Мне так плохо без него. А теперь, мой добрый друг, велите слугам приготовить фаэтон, ибо мне нужно посетить Мардайкс-Холл, но сначала отведите комнату, где я мог бы переодеться.

Возле широкого окна гостиной в Мардайкс-Холле сидела в одиночестве грустая бледная леди. Перед ней открывался вид на двор и балюстраду, украшенную большими каменными чашами, полными цветов. Листья их облетели и развеялись ветром – печальный символ ее несбывшихся надежд. Устремленные ввысь торжественные пики лиловых гор, сероватые пятнышки ряби на пустынном озере вселяли в сердце молодой дамы неизбывную тоску.

Внезапный стук колес во дворе – звук, от которого давно отвыкли в Мардайкс-Холле, – вывел девушку из забытья.

Не успел фаэтон остановиться у дверей, как седок его высунул руку в окно, повернул дверную ручку и откинул дверцу. Это был Уильям Фельтрэм.

Не помня себя от радости, девушка выбежала в парадное. С громким криком, разразившись слезами, она бросилась в объятия гостя.

После долгих лет разлуки, когда бедняжка готова была впасть в отчаяние, ее долгому мучительному ожиданию наступил конец. Плача от радости, влюбленные стиснули друг друга в объятиях, вознося хвалу небесам, подобно двум счастливцам, спасшимся от кораблекрушения.

Уильям Фельтрэм не сумел собрать большого состояния. Денег, скопленных им, хватило бы на женитьбу, и только. Люди благоразумные, пожалуй, сочли бы, что этого маловато. Но он наконец вернулся домой, в Англию, долгая жизнь на Востоке не подорвала его здоровья, а привычка к нескончаемой борьбе с невзгодами воспитала в нем дисциплину воли и разума. Поэтому он справедливо считал, что сумеет найти способы пополнить семейный бюджет; к тому же сотня-другая фунтов в год принесла бы его семье больше счастья, чем другим – многие сотни тысяч.

Влюбленные познакомились пять лет назад во Франции, куда привели Уильяма неотложные дела индийской фирмы, в которой он служил.

Утонченный вкус, который, как принято считать, от рождения присущ людям благородной крови, любовь к искусству, незаурядные способности к музыке и рисованию привлекли к Уильяму внимание небольшой компании путешественниц, которую возглавляла почтенная леди Харботтл. Узнав, что его фамилия Фельтрэм, мисс Дженет, ныне леди Мардайкс, через общего друга навела о нем справки и выяснила много такого, что еще сильнее подогрело интерес девушек к молодому красавцу. Дело закончилось знакомством, которое благодаря мужественному и в то же время мягкому характеру Уильяма, а также его недюжинному таланту собеседника вскоре перешли в близкую дружбу.

Фельтрэм решил самостоятельно прокладывать себе путь в жизни, он был горд и в придачу достаточно состоятелен для того, чтобы не подвергать свою гордость испытанию ненужными соблазнами. Он не получал писем ни от кого, кроме своего брата – через общего друга в Лондоне, а впоследствии – от Гертруды. Печальные новости, которые она сообщала о Филипе Фельтрэме, сильно встревожили Уильяма.

Когда леди Мардайкс увидела гостя, восторгу ее не было предела. Она уже давно выстроила для кузины планы на будущее и не собиралась отступать. Уильяму Фельтрэму отводилась в дар ферма с пастбищами, принадлежавшая поместью Мардайкс, или, по собственному выбору, он мог оставить ферму в составе поместья и делить прибыль с землевладельцами. Такой вариант устраивал бы всех троих. Ферма располагалась неподалеку, всего в полумиле вверх по озеру, там был уютный домик и сад. Леди Мардайкс могла бы часто видеться с кузиной, а Гертруда и ее муж гостили бы в Мардайкс-Холле хоть каждый день.

Леди Мардайкс так настаивала на своем плане, что Уильям и Гертруда не могли отказаться. Они переселились на ферму тотчас же после свадьбы, и не было на свете семьи счастливее их.

Но была ли счастлива сама леди Мардайкс? Обошли ли ее сердечные муки, которые, по мнению каждого смертного, неведомы никому, кроме него самого? Всю жизнь она мечтала о детях, но надежды ее снова и снова терпели крах.

Однажды у нее родился прелестный малыш; он прожил недолго и умер в возрасте двух лет. Больше у леди Мардайкс не было детей; ничьи звонкие голоса не нарушали сумрачную тишину опустевшей детской. Такова была печаль, терзавшая ее; мужчинам не дано понять ее глубины.

У бедняжки был и другой повод для переживаний: сэр Бейл Мардайкс, судя по всему, испытывал к Уильяму Фельтрэму необъяснимую неприязнь. Поначалу он тщательно прятал свои чувства, выдавая себя лишь хмурыми взглядами, но впоследствии нерасположение усилилось, и сэр Бейл не скрывал, что ему не терпится избавиться от Уильяма Фельтрэма. Сэр Бейл изобретал многочисленные предлоги для того, чтобы помешать жене встречаться с Фельтрэмами, и в конце концов напрямик заявил, что Уильяму Фельтрэму пора искать новое жилье.

Леди Мардайкс горячо молила мужа, заливаясь слезами, ибо знала, что, если по соседству не будет Гертруды, одиночество ее жизни станет невыносимым.

Наконец сэр Бейл соизволил пролить некоторый свет на мотивы своей вражды. Существует, поведал он жене, старинная легенда, согласно которой имение Мардайкс-Холл перейдет в руки одного из членов семейства Фельтрэм. Потому он инстинктивно не доверяет этой фамилии. Так что неприязнь эта возникла не на пустом месте; сэр Бейл просто защищает поместье от козней коварной семьи. Старый Требек, по его мнению, тоже приложил сюда руку. Филип Фельтрэм наверняка рассказал и ему, что Мардайкс-Холл отойдет роду Фельтрэмов. Что ж, пусть плетут заговоры, сколько им заблагорассудится; он, сэр Бейл, позаботится о том, чтобы никто не посмел обездолить его семью. Он не желает, чтобы жена его осталась без положенной доли наследства или чтобы дети, буде они появятся, пошли по миру.

Речи сэра Бейла походили на бред безумца, но первым, кто высказал эту дикую мысль, был все-таки Филип Фельтрэм. Подозрительность сэра Бейла основывалась на смутном, трудно определимом суеверном чувстве, в котором он не признался бы даже самому себе. Он горько корил себя за то, что позволил Уильяму Фельтрэму поселиться у себя в поместье.

Уильям Фельтрэм, доведенный до отчаяния выпадами баронета, всерьез подумывал о том, чтобы бросить ферму и поискать подобное занятие в другом месте.

Однажды, прогуливаясь в густом лесу, что растет на берегу озера вокруг фермы, он обсуждал эту мысль сам с собой, то и дело повторяя:

– Может быть, бросить все и вернуть ему аренду?

Вдруг чей-то голос поблизости произнес:

– Держись за ферму, дурак! Держись крепче, дур-рак! Держись, дур-рак!

Место было пустынное, и Уильям остановился, не понимая, откуда исходит таинственный голос. Вдруг с толстой ветки у него над головой спорхнул на траву огромный зелено-красно-желтый попугай ара и, то взлетая, то припадая к земле, неуклюже, но довольно проворно исчез из виду в густой чаще леса. Больше Уильям его не видел. Происшествие напомнило ему Робинзона Крузо и его птицу. Дело, однако, осложнялось тем, что у Уильяма никогда не было попугая; к тому же его напугала удивительная созвучность слов бестолковой птицы собственным мыслям.

Вернувшись домой, Уильям рассказал о случившемся жене. Поскольку люди, ведущие одинокую жизнь и к тому же много выстрадавшие, склонны к суевериям, Гертруда не посмеялась над удивительным приключением, как наверняка поступила бы, находись она в более здравом расположении духа.

Уильям с женой долго обсуждали, что же делать с фермой. Решимость их подогревалась тем, что всего в пятнадцати милях от Мардайкс-Холла землевладелец выставил на торги точно такую же ферму. Гертруда, страдавшая от недружелюбия сэра Бейла тем сильнее, что она приходилась ему дальней родственницей – они выяснили это, сверив записи о рождении, – весьма энергично настаивала на переезде. Она уговаривала мужа с чисто женской настойчивостью и изобретательностью. Однако вскоре пыл ее уменьшился; виной тому было очень странное сновидение.

Гертруда легла в постель, по-прежнему размышляя о том, как быть с фермой. Видимо, она заснула, хотя и не заметила этого. Даже во сне она не переставала думать о переезде. Ей казалось, что она не спит; в комнате горела свеча, Гертруда лежала, ожидая возвращения мужа, уехавшего на ярмарку в близлежащий городок Хейворт, и отчетливо видела все, что происходит в комнате. Ночь стояла душная, и окно было приоткрыто. Вдруг внимание женщины привлек тихий шелест крыльев за окном; она с удивлением увидела, что на подоконник вскочила сойка.

Гертруда села в постели, удивленная и немного напуганная прилетом столь крупной птицы. В первое мгновение она не сообразила даже вспугнуть птицу и смотрела на нее, как говорится, во все глаза. В ногах постели стоял небольшой диван; сойка стремительно упорхнула под него. Гертруда протянула руку к колокольчику и при этом раздвинула занавески, остававшиеся незадернутыми только у изножья кровати. Она с изумлением увидела, что возле постели стоит молодая женщина в черном платье, со старомодным капюшоном на голове. Незнакомка была хороша собой и смотрела на Гертруду очень ласково, но губы ее то и дело сурово сжимались, а брови хмурились, выдавая потаенную боль. Эти легкие судороги искажали ее лицо лишь на мгновение и набегали на чело не чаще раза в минуту.

Впоследствии Гертруда не могла объяснить, почему не испугалась при виде незнакомки, стоящей у ее постели, словно на правах лучшей подруги. Помимо доброты, лучившейся во взгляде, от незнакомки исходило некое влияние, подавлявшее ужас в душе Гертруды. Снежно-белой рукой незнакомка в черном прижимала к груди белый платок.

– Кто вы? – спросила Гертруда.

– Я твоя родственница, хоть ты меня и не знаешь. Я пришла сказать, чтобы ты не уезжала из Факсвелла (так называлась ферма) и не покидала Дженет. Если уедешь, я отправлюсь следом и напугаю тебя до смерти.

Ее трепещущий голос доносился едва слышно, но очень отчетливо. Гертруде казалось, что он звучит не в ушах, а где-то в голове.

Сказав так, незнакомка зловеще улыбнулась и отняла от груди платок. Под ним зияла разверстая рана, в глубине которой корчилась отвратительная змея.

Гертруда завизжала от ужаса и, спрятавшись с головой под одеяло, лежала ни жива ни мертва, пока на крик не прибежала горничная. Девушка обшарила комнату, никого не нашла, закрыла окно и, как могла, успокоила хозяйку.

Если это видение и было ночным кошмаром, плодом ее воображения, воплощением главной из противоречивых мыслей, раздиравших разум Гертруды, то, по крайней мере, оно возымело действие: миссис Фельтрэм решила не покидать Факсвелл. На том и порешили; отношения между обитателями фермы и хозяином Мардайкс-Холла оставались натянутыми.

Нелады между сэром Бейлом и лучшей подругой очень расстраивали леди Мардайкс, хоть муж и не требовал от жены порывать все отношения с кузиной. Но для Гертруды дорога в Мардайкс-Холл была заказана. Даже леди Мардайкс полагала, что безопаснее встречаться с подругой в Факсвелле, нежели приглашать ее к себе с риском навлечь на себя гнев сэра Бейла. Так прошло несколько лет.

До баронета не доходило никаких известий о Филипе Фельтрэме, в городке о нем тоже ничего не слыхали. Кое-кто полагал, что он случайно или намеренно покончил с собой в водах темного озера, но другие возражали, что этого не может быть, иначе волны непременно вынесли бы тело на берег.

Неуютно и мрачно было в Мардайкс-Холле. В просторных комнатах не звучал детский смех, и мало-помалу угасли последние надежды баронета и жены на появление потомства.

Отсутствие наследника, несомненно, укрепило сэра Бейла в мысли о том, что над поместьем нависла угроза. Им овладела болезненная фантазия – будто Уильям Фельтрэм и старый Требек плетут против него заговор. Вряд ли стоит говорить, что такая идея могла возникнуть только в воспаленном воображении.

Во всех прочих отношениях сэр Бейл, однако, сохранял ясный и острый ум, в делах был трезв и решителен. Тем не менее странная причуда, какой бы надуманной она ни казалась, отнюдь не противоречила склонной к подозрениям натуре сэра Бейла.

После свадьбы сэра Бейла и мисс Дженет Фельтрэм прошло семь лет. Если не считать смерти горячо любимого сына, за эти годы произошло единственное событие, повергшее семью в траур. Скончался сэр Уильям Уолсингэм, муж сестры леди Мардайкс. Леди Уолсингэм переселилась в уютный домик в Айлингтоне, входивший во вдовью часть наследства, и, будучи не стесненной в средствах, время от времени наезжала в гости в Мардайкс-Холл. В этих визитах ее часто сопровождала третья сестра, леди Хейворт. Сэр Оливер, член парламента, большую часть года проводил в Лондоне, занятый политикой и интригами, и, подобно многим завсегдатаям веселых пиров, страдал жестокими приступами подагры.

Долгая разлука и перемены в семейных отношениях не сказались на сердечной привязанности сестер друг к другу. Они всегда были на редкость дружны между собой.

Была ли леди Мардайкс счастлива с мужем? Женщина наподобие ее, нежная и любящая, может найти свое счастье с любым мужчиной, если он не абсолютный негодяй. Душе сэра Бейла, полагаю, не чуждо было и кое-что хорошее. Жена была, несомненно, глубоко привязана к нему. Она восхищалась мудростью супруга, побаивалась его несгибаемой воли и поклонялась ему, как домашнему божеству. Человек, сумевший достичь столь завидного положения, не может быть, по-видимому, донельзя испорчен. Во всяком случае, горячая привязанность, которую добросердечные соседи называли сумасбродством, не только не гасла, но и со временем разгоралась все жарче.