Стоя на плоском камне с причальным кольцом, Фельтрэм встретил сэра Бейла суровым взглядом.

– Нашли его? – спросил он.

– Да.

– Там была дама в черном?

– Да.

– Вы с ним сыграли?

– Да.

– А что у вас в руках?

– Мешок с чем-то, тяжелый. Наверно, деньги. Он швырнул их мне вслед. Ничего, позже посмотрим, что там внутри, а теперь давайте поскорее отчаливать.

– Он угостил вас вином? – спросил Фельтрэм, мрачно глядя баронету в лицо, однако глаза его смеялись.

– Да. Я, конечно, выпил. Хотелось порадовать старика.

– Разумеется.

Легкий ветерок, гнавший лодку через озеро, утих, едва они достигли Клустеддского берега.

Едва ощутимый бриз был не в силах наполнить парус, а вечер приближался.

– Дайте весло, – сказал сэр Бейл. – На веслах мы переправимся чуть больше чем за час. Только бы убраться отсюда поскорее.

Баронет сел в лодку, положил в ногах кожаный кошель с увесистым содержимым и взялся за весло. Фельтрэм развязал причальный канат и оттолкнулся от берега. Оба принялись грести, не произнеся ни слова до тех пор, пока минут через десять Клустеддский берег не остался далеко позади.

Кожаный мешок был слишком велик, чтобы спрятать его, к тому же Фельтрэм прекрасно знал, каким образом подарок попал в руки сэра Бейла, поэтому баронету не было нужды таиться. Мешок, старый и потрепанный, был перевязан длинным кожаным шнурком. Видимо, когда-то узел был запечатан: на шнурке болтались прилипшие кусочки красного воска.

Баронет развязал мешок – он был полон золотых монет.

– Смотрите! – воскликнул сэр Бейл, ибо до последней минуты опасался, что над ним жестоко подшутили. – Это золото, полный мешок, ей-богу!

Фельтрэм не проявил к богатству ни малейшего интереса. Он уныло облокотился о колено, и мысли его, казалось, унеслись куда-то далеко. Сэру Бейлу не терпелось пересчитать монеты. Он выложил их на скамью – там оказалось две тысячи гиней.

Подсчет затянулся довольно надолго. Когда баронет ссыпал наконец гинеи обратно в мешок и завязал шнурок, Фельтрэм очнулся от полусна и резко бросил:

– Ну, беритесь же за весло, если не хотите заночевать на озере. Скоро ветер задует с Голден-Фрайерса.

Бросив обезумевший взгляд на Мардайкс-Холл и Змеиный остров, Фельтрэм налег на весло и велел баронету следовать его примеру. Тот охотно повиновался.

Однако лодка оказалась тихоходной и, несмотря на все усилия, продвигалась очень медленно. Они не прошли и полпути, когда солнце село и озеро окутали сумерки. Горы и воды вспыхнули кроваво-красным сиянием заката.

– Эй! Чувствуете? Поднимается бриз, – заметил Фельтрэм. – Теперь наши паруса наполнятся. На наше счастье, ветер дует с Голден-Фрайерса. Доберемся быстро. Вы, надеюсь, не боитесь призраков, что живут возле Змеиного острова? Если бы ветер дул со стороны Мардайкс-Холла, мы не скоро привели бы нашу посудину домой.

Весело болтая и посмеиваясь, словно разговаривая сам с собой, Фельтрэм развернул парус и взялся за румпель. Поймав нарастающий бриз, лодка медленно заскользила в сторону далекого Мардайкс-Холла.

Взошла луна. Берег подернулся дымкой, обрывистые горы словно закутались в саван. Склонившись над планширом, сэр Бейл прислушивался к тихому журчанию воды за бортом и думал о своем удивительном приключении. Он готов был поверить, что все это ему приснилось, – настолько невероятным казалось бы случившееся, если бы не тяжелый кошель на дне лодки.

Когда они проходили мимо Змеиного острова, от плотной стены тумана оторвалось и поплыло следом за ними небольшое облачко. Сэру Бейлу почудилось, что стоит этому облачку приблизиться к лодке, как та склоняется бортом к волне, словно неведомая сила тянет ее в воду. Фельтрэм вытягивал руку, точно отгоняя облачко, и оно улетало, повинуясь его жесту, но затем снова и снова возвращалось, и все повторялось сначала.

Тотчас же по возвращении из Клустедда баронета свалила жестокая лихорадка. Доктор Торви пользовал его добрых три недели. В один прекрасный день сэр Бейл в свешивавшемся набок шелковом ночном колпаке лежал в постели в полутемной комнате, вытянув поверх одеяла исхудавшую руку, а доктор щупал его пульс. Наконец баронет отважился поведать доктору о необычайных приключениях на Клустеддском берегу.

– Ради всего святого, неужели вы, милейший, поверили, что весь этот бред случился на самом деле? – со смехом спросил доктор Торви.

– Я не могу не верить. Увиденное мною ничем не отличается от событий, произошедших в действительности. Если даже эти события кажутся невероятными, не вижу, почему я должен признавать их бредом.

– Полно, полно, милейший, это дело обычное. Лихорадочные галлюцинации нередко предшествуют первому приступу лихорадки, и человек бредит, еще не понимая, что он болен.

– Но что вы скажете о мешке с золотом?

– Кто-то вам его одолжил. Расспросите-ка лучше об этом Фельтрэма. Когда я беседовал с ним, мне показалось, что он знает, что произошло, и не считает, что дело выходит за рамки обыденного. Это похоже на рассказ рыбака о женской руке, что утащила Фельтрэма под воду в ту ночь, когда он едва не утонул. Все прекрасно видели, что это за призрак на самом деле. Скорее всего, при вспышке молнии в воде отразилась его собственная рука. Когда вы немного поправитесь и соберетесь с силами, дурные мысли развеются сами собой.

– Хотелось бы, – ответил сэр Бейл.

Не стоит полагать, что сэр Бейл без утайки рассказал доктору Торви обо всем, что случилось с ним в Клустедде. Он тщательно отобрал эпизоды, достойные упоминания, сделал вид, что встреча с колдуном произошла по чистой случайности, сказал, что в кошельке, брошенном ему вслед загадочным стариком, было всего пять гиней, и умолчал о разговорах касательно будущих скачек.

Поэтому милейший доктор Торви пришел к выводу, что лихорадка сэра Бейла вызвала два-три бредовых видения, засевших в его памяти.

Но если это и были видения, воспоминания о них не исчезли даже после выздоровления баронета. Они запечатлелись у него в мозгу ярче и отчетливее, чем многие реальные события.

Он был полон решимости отправиться на скачки в Риндермер и, имея в своем распоряжении весомую гарантию в виде содержимого кожаного кошелька, храбро поставить все на Радугу – баронет был рад слышать, что ставки против этой лошади очень высоки.

Скачки прошли успешнее некуда. Одну лошадь отстранили от забегов, другая понесла, наездник третьей потерял пряжку и три полупенсовика и потому оказался на полторы унции легче заявленного веса, четвертая сбила шест возле Риндернесского кладбища. При этом она повредила не правое колено, а левое, и это доказывало, что лошадь бежала по неверной дорожке. В результате первым пришла Радуга, и у меня язык не поворачивается сказать, какую сумму выиграл сэр Бейл. Он сумел рассчитаться с долгами прошлых скачек и уладить почти все денежные дела.

С того дня сэр Бейл процветал. Он больше не наведывался в Клустедд, но Фельтрэм нередко переправлялся на пустынный берег и, как поговаривали, передавал баронету весточки о том, на какую лошадь ставить. Наверняка можно сказать одно: удача ему не изменяла. Он выкарабкался из долгов и больше не стремился уехать на континент. Жизнь в Мардайкс-Холле вполне удовлетворяла его, он вкладывал деньги в имение и, хоть никогда больше не решался переправиться через озеро, пейзаж, казалось, начал ему даже нравиться.

Однако при этом жил он все так же отчужденно и по-прежнему сторонился людей. Он не принимал гостей, избегал роскоши. Соседи не любили баронета, посмеивались над ним, и те, кому довелось ненароком с ним столкнуться, в один голос утверждали, что это до крайности неприятный человек. К тому же у сэра Бейла всегда была наготове едкая саркастическая отповедь, и за это его побаивались и не любили еще больше.

О делах, что творились в Мардайкс-Холле, ходили странные слухи. Поговаривали, что былая неприязнь сэра Бейла к Филипу Фельтрэму теперь сменила направление: баронет-де стал труслив, как мышка, а Фельтрэм свиреп, как кот. Говорили также, что однажды субботним вечером миссис Джулапер, попивая чай в гостях у викария, с таинственным видом намекнула его супруге, предварительно взяв с нее обещание хранить тайну, что свежеобретенное богатство не приносит радости сэру Бейлу. Душа его обременена неведомой тяжестью, он боится Фельтрэма, да и все в доме его побаиваются, кто больше, кто меньше. Баронет то ли ума лишился, то ли еще что похуже. Словом, в доме творится неладное, и она, миссис Джулапер, рада наконец-то сменить общество и отдохнуть в компании добрых друзей.

Добрая миссис Бидль пересказала все своей подруге миссис Торви. Слухи разнеслись с невероятной быстротой, и вскоре весь Голден-Фрайерс знал, что происходит в Мардайкс-Холле, и знал куда больше того, что рассказала миссис Джулапер.

Чего только не говорили в Голден-Фрайерсе о загадочных успехах сэра Бейла на скачках! Кое-кто утверждал, что его везение напрямую связано с таинственными событиями в Клустеддском лесу. Когда эти истории дошли до ушей Филипа Фельтрэма – в особенности та, где утверждалось, что некое сверхъестественное существо одолжило баронету кошель с золотыми монетами, – секретарь лишь посмеялся.

– Только не говорите этого доктору Торви, сэр, – мрачно посоветовал он. – Он величайший сплетник в городе. Золото вам одолжил старый фермер Требек – денег у него столько, что он может купить нас со всеми потрохами. Сделал он это отчасти по доброй воле, но расписки оформил честь по чести. В первый раз свою подпись поставил я – деньги были не такие уж большие; во второй раз, когда старик одолжил две тысячи гиней, те самые, что вы принесли домой в мешке, долговое обязательство было выписано на ваше имя. Странно, что вы не помните почтенного старого джентльмена – в тот день вы с ним так долго беседовали. Его внук, которого старик, говорят, не обошел в завещании, служит жокеем в конюшне лорда Варни. Он может иной раз дать полезный совет; от него-то вы и получали сведения о фаворитах.

– Ей-богу, я, видно, и впрямь сошел с ума, – с улыбкой пожал плечами баронет.

Филип Фельтрэм совершенно отстранился от домашних забот и делал, что ему вздумается. Перемена в нем становилась все заметнее. Он был мрачен, суров, часто его глаза сверкали злобой. Казалось, его неотвязно преследуют зловещие мысли.

Кроме того, в Голден-Фраейрсе ожило старинное народное поверье о том, что баронет продал душу сатане. Суеверные поселяне, зная, что сами они не без греха, отваживались лишь шепотом передавать эту байку из уст в уста. Тем самым деревенский люд просто облек в более откровенную и примитивную форму смутное подозрение, овладевшее более образованной городской верхушкой. В те простодушные времена самые нелепые суеверия были не чужды даже таким слоям общества, которые в наши дни давно избавились от подобных глупостей.

Однажды вечером, после ужина, сэр Бейл сидел возле окна и вдруг заметил Филипа Фельтрэма. Его рослая фигура темной полоской маячила на самом берегу озера. Баронету стало не по себе. Он нетерпеливо поднялся и, подбодрив себя парой стаканчиков бренди, спустился на берег и подошел к Фельтрэму.

– Я тут выглянул из окна, – заявил он, собрав всю свою хмельную удаль, – и заметил, что вы стоите, как столб. Знаете, что я подумал?

Фельтрэм взглянул на него, но ничего не ответил.

– Я подумал вот что: не завести ли мне жену? Жениться то есть.

Фельтрэм кивнул. Слова баронета не произвели на него ни малейшего впечатления.

– Какого черта вы глядите таким букой, что у меня внутри все переворачивается? Не можете разве быть самим собой – таким, как были раньше? Нету сил моих больше жить с вами с глазу на глаз. Женюсь, говорю вам, и точка. Выберу добропорядочную женщину, из тех, что ходят в церковь, чтобы заставляла всех домочадцев молиться на коленях дважды в день, утром и вечером, а по воскресеньям – три раза. Как вам это понравится?

– Ладно, будет вам жена, – ответил Фельтрэм с затаенной решительностью, от которой у баронета мороз пробежал по коже: он отнюдь не собирался всерьез идти на столь отчаянный шаг.

Фельтрэм не спеша удалился, и на этом разговор окончился.

Примерно в те же дни случилось удивительное событие. В своем поместье неподалеку от Карлайла жила семья по фамилии Фельтрэм – окружные знатоки генеалогии могли проследить, каким образом она связана с угасшим родом из Клустедда. От некогда многочисленного семейства остались три сестры, редкостные красавицы, гордость графства.

Одна из сестер была замужем за сэром Оливером Хейвортом, представителем знатнейшего рода. Он носил титул рыцаря графства и, говорят, отказался от титула баронета, потому что претендовал на звание пэра. Мужем второй был сэр Уильям Уолсингэм, состоятельный баронет, а младшая, мисс Дженет, оставалась пока не замужем. Она жила дома, в поместье Клаудсли-Холл, вместе с тетушкой, леди Харботтл, которая строго следила за девушкой и повсюду сопровождала ее.

Случилось так, что дела привели сэра Бейла в Карлайл. Будучи хорошо знакомым с почтенной леди Харботтл, он нанес ей визит в Клаудсли-Холл и в возрасте сорока пяти лет впервые в жизни влюбился.

Мисс Дженет была на редкость хороша собой – белокурая красавица с коралловыми губками и огромными голубыми глазами. Когда она говорила или улыбалась, на щеках ее играли прелестные ямочки. Такие вещи довольно редки, но все же случаются – человек в возрасте, пресыщенный жизнью, покорился очарованию невинной красоты.

Но что можно сказать о безрассудном увлечении юной леди? Никто не мог понять, за что она его полюбила. Красавица просто потеряла голову. И семья, и подруги, и старая нянюшка – все отговаривали девушку от поспешного брака, но ничто не помогло. Причем, что самое удивительное, баронет не прилагал ни малейших усилий, чтобы очаровать юную красавицу. Необычайный роман завершился скорой свадьбой, и молодая супруга прибыла в Мардайкс-Холл, готовая угождать всем и вся, считая себя счастливейшей женщиной в Англии.

Вместе с леди Мардайкс приехала кузина, Гертруда Мэйнъярд. Она была уже не очень молода, лет за тридцать. Бледная и печальная, она была очень спокойна и необычайно хороша для своих лет.

В жизни этой дамы была большая любовь. Герой ее романа уехал за моря, в Индию, и она согласилась ждать его возвращения сколь угодно долго. В хрупкой надежде на осуществление заветных чаяний заключались цель и смысл ее жизни.

С приездом леди Мардайкс в жизни Мардайкс-Холла, образно говоря, перевернулась еще одна страница. Соседи со всего графства спешили посмотреть, переменилась ли жизнь в угрюмом замке. Гости наезжали чуть ли не ежедневно, хозяева возвращали визиты. Юная леди Мардайкс понравилась всем. Да иначе и быть не могло. Однако на том и прекратилось налаживание дружбы между Мардайкс-Холлом и соседскими домами. Под тем или иным предлогом сэр Бейл отклонял визиты, за которыми могло последовать установление более теплых отношений. Говорили, что он ревнует молодую красивую жену. Но по большей части его отчужденность приписывалась давней, хорошо всем известной причине: упрямому негостеприимству и угрюмости характера. Вскоре на широких аллеях Мардайкс-Холла не слышалось больше ни скрипа колес, ни топота копыт.

Сэру Бейлу нравилось жить затворником; а его жена, по выражению юных соседок, «настолько потеряла голову из-за этого неблагодарного грубияна», что с радостью предпочитала ничем не нарушаемое общение с мужем шумной суете светского общества. «Что она только в нем нашла», недоумевали те же строгие критики, не понимая, почему ради него красавица согласилась «похоронить себя заживо» в унылой глуши.

Так прошло больше года. Леди Мардайкс была довольна – можно было бы сказать, что она счастлива, если бы не одна тень, омрачавшая ее отношения с мужем. Этой тенью был Филип Фельтрэм.