В своем «Введении» Деррида предлагает новый способ прочтения Гуссерля, вынося архивный текст в поле современной (на тот момент) философии. Примечательно, что объем «Введения» превышает сам текст Гуссерля. Задачей Гуссерля в этой работе, опубликованной уже после его смерти, была попытка ответить на вопрос о смысле геометрии. Геометрия для него – это традиция, дошедшая до наших дней в виде пространственных форм.

В каждой из этих форм присутствует отсылка к предыдущей, своего рода осадки (снова они, да): еще одна форма – еще одна ссылка. Гуссерль наблюдает процесс, который в итоге приводит (отсылает) к перводостижению – именно в нем кроется исток геометрии, обладающий изначальным смыслом[176]. Это жест первого геометра, который запустил процесс передачи пространственных форм. Из перспективы геофилософии можно сказать, что этот процесс был еще одной попыткой человека взять под свой контроль Землю – измерить ее и подсчитать. Об этом варианте «отношений власти» напишет французский социолог Бруно Латур, размышляя об изобретении геометрии в Древней Греции:

Именно Фалесу приписывают изобретение геометрии, когда он, не желая взбираться на пирамиду Хеопса, «просто» измерил тень крепко воткнутой в землю палки. Его теорема (сама суть властных объяснений) открыла возможность владеть всеми пирамидами (существующими, теми, которые будут построены, и теми, которые не будут построены никогда) посредством несложных вычислений. То, чем мы так восхищаемся в греческом чуде, – это переворот отношений власти: самые слабые, крошечные люди, у которых есть только тени и бумажные формы, становятся сильнее древних могучих египтян с их тяжелыми каменными пирамидами. Владеть формами равносильно тому, чтобы владеть всем остальным[177].

Деррида, отходя от Гуссерля, обращается уже к собственной философской проблематике. (Она появится и в его будущих и более известных текстах, например, в работах «Письмо и различие», «О грамматологии», «Голос и феномен».) Это обращение важно для исследований Земли, поскольку Деррида сосредотачивается на тексте и письме, сравнивая их с геологическими процессами. При этом он не воспринимает Землю исключительно с позиции человеческих и языковых отношений. Земля для Деррида больше чем дискурс и больше чем теория.

Интересное дополнение к этим идеям можно найти у гонконгского философа Юка Хуэя, который в своей книге «Вопрос о технике в Китае» поднимает вопрос о геометрии как овнешнения памяти. Хуэй, обращаясь к Гуссерлю и Деррида, рассматривает геометрию как технику времени:

Деррида заявляет: что конституирует начало геометрии, так это передача из поколения в поколение, как то утверждает сам; но Деррида добавляет, что это возможно только через письмо, которое гарантирует «абсолютную традиционализацию объекта, его абсолютную объективность». Геометрия не только конституирована передачей (начертание фигуры), но и сама является составной частью передачи (орфо-графики). <…> Технические объекты, по Cтиглеру (их можно назвать геометрическими), конструируют прошлое, в котором я никогда не жил, но которое тем не менее является моим прошлым, без которого у меня никогда не было бы собственного прошлого. Это технологическая память[178].

Перенесем это размышление в контекст геофилософии: в ней можно говорить о некой геометрической или геологической памяти, работающей через процессы овнешнения. Прошлое, в котором я никогда не жил, но которое тем не менее является моим, становится доступным благодаря технике геометризации как форме записи – вынесению содержания во внешнее. Это прошлое фиксируется в пространстве Земли, становясь частью гиперболизированного тела. Мы чертим фигуры, создаем новые пространства, которые в нашем сознании никогда не могли бы быть столь глобальными.

Выше мы приводили цитату из Бруно Латура (статья «Политики объяснения»). Заметьте, как Латур с иронией замечает, что «маленькие человечки» сумели подчинить себе гигантские пирамиды Египта. Этот «первый жест геометра» заключался не в покорении пирамид физически, но в овнешнении их восприятия. Обводя тени пирамид, люди создавали форму, превращая память о них в технику, способную работать в новых координатах (на расстоянии). Именно это позволило им стать властителями пространства. Однако здесь требуется оговорка: Латур осознает двусмысленность и проблематизирует эту идею, однако сама метафора остается продуктивной. Ее же используют и Юк Хуэй, и Деррида.

Прошлое фиксируется через запись, через орфо-графику, которая возвращает нас к точке отсчета – к моменту, когда начинается процесс геометризации. Им может быть первичный опыт пространства, первый контакт с Землей как основанием или бездной. Мы совершаем этот жест, идем по технической линии, следуем памяти, которая фиксируется в технологических, культурных и геологических формах. Геометрия – а за ней и науки о Земле – становится поводом для обновленной философии пространства и геофеноменологии. Гуссерль заканчивает своей текст следующими словами:

…окружающий человека мир является в сущности все тем же, сегодня и всегда, а значит, и в том, что касается перво-учреждения и устойчивой традиции, мы можем в нашем собственном окружающем мире самым предварительным образом указать на то, о чем следует далее размышлять для [решения] проблемы идеализирующего перво-учреждения того смыслообразования, которое носит название «геометрия»[179].