В этот раз наши герои – Тимоти Мортон и Донна Харауэй. Разберем несколько их текстов и посмотрим, как авторы описывают Землю и как их идеи встраиваются в геофилософию. За примерами обратимся в том числе к популярной культуре. Они приблизят Землю к нам, выведя ее из тумана сложности и философской абстрактности. Да, Земля, экология и природа – тоже полноценные персонажи разных фильмов и блокбастеров.

Центральный вопрос в контексте концепций Мортона и Харауэй: что такое поврежденная Земля? Что мы имеем в виду, когда называем планету поврежденной? Есть несколько ответов, которые фиксируют новое измененное состояние Земли – ее надломленность, сбои и, если угодно, геотравму[100].

Антропоцен. Без понятия «антропоцен» не обходится ни один современный философ природы или автор, пишущий об экологии. Антропоцен – это название эпохи, когда влияние человека на Землю стало радикально заметным. Деятельность человека стала изменять геологические и биологические процессы, происходящие на Земле[101].

Антропоцен как термин появился сравнительно недавно, но сама идея уходит корнями к началу промышленной революции. Чаще всего ее связывают с 1712 годом, когда Томас Ньюкомен создал паровой насос, который позволил откачивать воду из угольных шахт, что дало импульс развитию промышленного производства.

На первый взгляд насос, откачивающий воду, может показаться изобретением незначительным. Однако именно оно подводит к сути антропоцена: человек начинает вмешиваться в природные процессы и изменять их. Шахтеры эпохи промышленной революции полностью зависели от погоды – дождь мог затопить шахту, прервать их труд. Паровой насос Ньюкомена позволил игнорировать погодные условия и освободил рабочих из зависимости от природных циклов. Это освобождение, как полагают исследователи, стало реальным и символическим началом антропоцена. Влияние человека на Землю начало приобретать масштабный характер, приводя планету в поврежденное состояние.

Бесчеловечный постгуманизм. Еще одним аспектом поврежденной Земли является «опасный», бесчеловечный, или дегуманизирующий, постгуманизм. Об этом говорит исследовательница феминизма и номадизма Рози Брайдотти, описывая конкретные экономические и технологические процессы, которые на практике отличаются от установок философского постгуманизма. Обычно под постгуманизмом понимают постантропоцентрические исследования нового материализма и спекулятивного реализма – работы Грэма Хармана, Квентина Мейясу, Карен Барад, Джейн Беннет и других авторов. Они говорят о постгуманизме с точки зрения теории, создавая новые концептуальные горизонты за пределами привычного восприятия человека и его центральной роли в мире.

Однако Брайдотти называет постгуманизмом не только эту философскую тенденцию, но и реальные процессы, особенно связанные с экономикой и технологиями, которые она обозначает как «технологии доставки смерти». Брайдотти пишет, что в современной экономике человеческое участие постепенно становится ненужным: теперь есть автоматизированные предприятия, роботизированные заводы и фабрики, а также автономные транспортные средства.

Сюда относятся и военные технологии, такие как дроны и дистанционно управляемые ракеты, которые также функционируют без непосредственного участия человека. Брайдотти рассматривает эти процессы как небезопасные для человека и природы, замечая: «Комбинация инвестиций и жестокости – парадокс постчеловеческого состояния, порожденный самим развитым капитализмом»[102]. Такие технологии не только обходятся без человека, но и в некотором смысле противостоят человеческому, угрожая ему.

Опасный постгуманизм воплощает в себе практики, которые сначала могут показаться прогрессивными и полезными, хотя на самом деле несут глубокие этические и экзистенциальные риски. Многие технологии оказываются вне морального контроля и потому часто обсуждаются в контексте ответственности: кто в ответе за последствия их применения? Однако суть вопроса глубже: важно не столько то, кто контролирует эти технологии, сколько сам факт их существования и отделения от человека. Проблема не в том, должен или не должен человек контролировать технику, а в том, что при создании таких технологий он самостоятельно производит опасность, которая продолжает свое существование в автономном режиме. Брайдотти пишет:

Постчеловеческое состояние наделено более чем изрядной долей бесчеловечных черт. Жестокость новых войн, управляемых властью страха в глобализованном мире, отсылает не только к управлению жизнью, но и к множеству практик умирания, особенно в странах, находящихся в состоянии транзита. Биовласть и некрополитика – две стороны одной медали <…>. Современные технологии смерти являются постчеловеческими, поскольку они реализуются за счет интенсивного технического опосредования[103].

Эти технологии отделяют людей от производимых ими же инструментов и создают угрозу, связанную с разрывом между человеком и природой. «Опасный» постгуманизм, по мнению Брайдотти, тесно связан с антропоценом и философским осмыслением того, как человек отдаляется от природы и в конечном счете наносит ущерб Земле.

Отдаление Земли. Поврежденность Земли – итог не только антропоцена, но и целостных процессов отчуждения природы и планеты от социальных, экономических и философских дискурсов. Скажем, цитируя Иэна Гранта и Шеллинга: у европейской философии, начиная с Декарта, есть существенный недостаток – природы для нее не существует[104].

Отдаление Земли – важный поворот в понимании антропоцена. Антропоцен, с одной стороны, – это историческое явление, связанное с реальными изобретениями, которые изменили наше взаимодействие с планетой. С другой стороны, его развитие имело и философские предпосылки.

Философы постепенно вытесняли Землю из сферы своих размышлений. Казалось бы, Земля, геологические, природные и климатические процессы воздействовали и воздействуют на человека почти ежедневно. Однако Земля нередко становилась отдаленным и неживым научным образом, метафорой или невидимым ресурсом. Земля уходила как бы на задний план, порождая разрыв, схожий с «корреляционистским разрывом» между субъектом и объектом.

Земля отдаляется от философских стратегий мышления, которые могли бы ее концептуализировать. В «Возвышенном. После падения» Подорога подробно рассказывает о Канте и его прогулках по берегу Балтийского моря – о том, как они повлияли на его философию. Это занятный сюжет, но сейчас обратим внимание на описанное Подорогой отчуждение Земли:

Для космолога, да и для любого наблюдателя природы необходимо воображение, которое позволило бы наблюдателю смотреть на мир как малого, так и великого с независимой и отдельной точки зрения. Позволило бы ему как бы парить-над-миром, наблюдать за ним то с высоты птичьего полета, то со звезды Сириус. По сути дела, это новое понимание видения мира, которое образовалось с тех пор как боги античности были лишены своего олимпийского превосходства и человек занял их место[105].

Для Подороги отдаление от мира, от Земли, от природы (позиция «над») началось еще с Античности. Тогда боги были лишены своего олимпийского превосходства и человек занял их место. С этого момента, как могла бы сказать Донна Харауэй, появилась «уловка Бога». Люди науки, особенно философы, стали смотреть на мир свысока, подобно всевидящему глазу, как будто у них нет земного, материального тела. Эта позиция создала основу для такого типа философского и научного взгляда, который находится как будто бы вне физического и вне телесного мира. У философа нет тела – только мудрый взгляд и ясные мысли, которые все знают. Вспомним лекцию о Делёзе – платоновская высота, депрессивный взмах крыльев идей.

Харауэй критикует этот подход: мы долгое время рассматривали метафизику и науку как нечто оторванное от физической реальности, будто акт познания – это взгляд из ниоткуда, не зависящий от тела и контекста. Однако, по мнению Харауэй и многих других исследователей, этот акт всегда обладал телом. Любое философское и научное знание возникает из телесной позиции – из конкретной ситуации, пространства и физических условий, который влияют на восприятие.

Это две различные позиции: одну описывает Подорога в приведенной выше цитате, другую – Харауэй в своей программной статье Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the Privilege of Partial Perspective. Зафиксируем позицию Харауэй: говоря о Земле, она будет учитывать критику «взгляда из ниоткуда»:

Данью этой идеологии прямого, пожирающего, порождающего и неограниченного видения, технические опосредования которого одновременно прославляются и представляются как совершенно прозрачные, можно считать книгу, посвященную столетию Национального географического общества. Содержащийся в ней обзор материалов журнала National Geographic. <…> Мы встречаемся с этими фантастичными объектами одновременно как с бесспорными записями того, что существует, и как с героическими подвигами технонаучного производства. <…> Разумеется, такое представление о бесконечном зрении – иллюзия, уловка бога[106].

Подорога описал начало процесса отчуждения Земли. Философия часто видит ее с дистанции звезды Сириус – как беспроблемную сферу, красивый глобус на письменном столе или же как мирную природу за пределами города. Такой взгляд присутствует и в повседневности, но философия придает ему концептуальные основания. Это бесконечное зрение, уходящее в космос, но не замечающее ближайшую планету, которая появляется, если опустить взгляд.

Позиция «парения над» долго формировала эпистемологию и различные способы познания мира. В контексте исследования Земли она буквально означает взгляд «сверху», словно геологические и экологические процессы напрямую не касаются человека. Побеждая природу и климат – подчиняя сезоны, решая проблемы вроде воды в шахтах, мешающей работе, – человек становился все более независимым от природы. Земля теряла значимость, превращаясь в далекий и абстрактный объект.

Другой взгляд на эту же проблему предлагает швейцарская исследовательница Люси Тума, изучающая хореографические практики. В эссе «Касание ландшафта» Тума предлагает альтернативу возвышенной точке зрения не только в эстетическом смысле, но и в смысле отчуждения геологического мира:

Руссо и Гёте открыли для себя демонические горные регионы, отличающиеся скудостью, бедностью и прекарностью. Философы путешествовали по местам, которые сейчас являются территорией Швейцарии, и восхищались прекрасной невинностью пейзажей, ландшафта, людей. Описание «чистоты» местных жителей, их «естественного стремления к труду», «девственной простоты» и «неиспорченной дикости», работают по принципам создания Другого. <…> Природа и люди внутри нее становятся источником эстетического наслаждения, которое возможно только в том случае, если зритель выводит себя за пределы картины, одновременно образуют свою современную городскую идентичность[107].

Люси Тума обращается к периоду романтизма, связывая его с формированием современной городской идентичности. Она указывает на тоску романтиков по природе: несмотря на то что они жили в городе, их тянуло к утраченной, «природной» земле. Они словно постоянно искали возвращения к той земле, от которой отделяет городская жизнь. Город создает чувство утраты и отдаленности от природы, которую романтики стремились вернуть, хотя и понимали, что это невозможно. Именно этот мотив – поиск земли, возвращение к корням – интересует Делёза и Гваттари в работе «Тысяча плато», где они исследуют романтический образ родины, возвращение на которую всегда остается недостижимым. Отчасти этот мотив можно найти и в геофилософии, в вечном поиске потерянной, возможно даже мифической земли, к которой нет пути назад. Как говорится, «это повествование о том, как человека тянет домой из дома»[108], из города – в другой, природный дом. Люси Тума вносит в этот разговор критический оттенок. С ее точки зрения, Земля и ландшафты становятся источником удовольствия и созерцания только тогда, когда человек сознательно отделяет себя от природной среды, как бы выводя себя «за пределы картины».

Перечисленные проблемы, определяющие характеристики поврежденной и отчужденной Земли, подводят нас непосредственно к текстам Тимоти Мортона и Донны Харауэй. Их идеи требуют «возвращения» Земли, но не романтического, а экологического, активистского и политического. Для геофилософии этот жест – сделать так, чтобы Земля оказалась в центре критического анализа, – необходим. Мортон и Харауэй покрывают философию геологическими слоями, вводя концепты гиперобъектов, хтулуцена, компоста, темной экологии и симпоэзиса. Давайте поговорим о них подробнее.