Спустя восемь лет после «Анти-Эдипа» выходит второй том «Капитализма и шизофрении» – «Тысяча плато». Делёз и Гваттари помещают землю в само название книги. Плато – реальный географический объект, который мы можем найти в разных точках на карте мира. Когда книга «Тысяча плато» только вышла, отклик на нее был не такой бурный, как после выхода «Анти-Эдипа». Тем не менее со временем она стала восприниматься как один из важнейших философских текстов XX века. Среди откликов на работу Делёза и Гваттари звучали и такие: «Это книга, которую я бы взяла на необитаемый остров, потому что это ни нечеловеческая, ни сверхчеловеческая, а почти а-человеческая книга. Это множественная машина со множественными становлениями»[52]. Давайте подробнее обсудим, из чего состоит «Тысяча плато».

Географический подход. По структуре книга состоит из плато, заменяющих в организации текста главы. Плато – это не просто метафора, а метаморфоза, которая происходит с философией в плоскости земли, географии, ландшафта и природы. Вспомним «Логику смысла»: уже там Делёз описывал поверхность земли, на которой осуществляется мышление. Вместо подземелья и небесной высоты – земная философия. В «Тысяче плато» этот перенос становится более радикальным. Если концептуально помыслить плато как географический объект, то для философии мы получим следующий расклад: плато есть концепт без начала и конца, плоскость, на которой сходятся различные силы – мыслительные, телесные, природные и, конечно, политические. Идея плато продолжает линию Делёза по описанию географического мышления, начало которому было положено в статье об островах.

Помимо этого, идея плато имеет связь с биографией Делёза: он много болел и, восстанавливаясь от болезней или после операций, много времени проводил в имении в Лимузене – регионе на юго-западе Центральной Франции, в ландшафте которого немало склонов и холмов. Делёз наблюдал за ними, о чем пишет биограф Франсуа Досс: «Делёз любил говорить – возможно, в шутку, – что это название отражает пейзаж его лимузенских владений, плато Мильваш, которое он наблюдал из окон своего дома в Сен-Леонар-де-Нобла»[53].

К названию плато в книге Делёза и Гваттари подключается не только география, но и история. Вот как звучат названия некоторых плато: «10 000 до н. э. – Геология морали», «1227 – Трактат о номадологии: Машина войны», «1837 – О ритурнели». В одном из своих интервью Делёз пояснил, для чего нужны эти даты. Его слова могут не только послужить хорошим комментарием к исторической составляющей «Тысячи плато», но и показать, как работает геофилософская механика книги. Это объемная цитата, но ее важно прочитать полностью:

Каждое плато должно быть привязано к дате какого-либо события (неважно, фиктивного или фактического), оно должно быть иллюстрировано, и его название должно включать в себя имена собственные. <…> Но будет интересно, если письмо сможет по-своему передать чувство неизбежности какого-то события, которое может случиться или уже случилось за нашей спиной. Имена собственные обозначают силы, события, движения и движущиеся тела, ветры, тайфуны, болезни, места и моменты времени еще задолго до того, как они начинают обозначать личности каких-то людей. <…> Даты отсылают читателя не к единому гомогенному календарю, а к пространственно-временному континууму, который должен всякий раз изменяться[54].

Ризома и земля. Если обратиться к какому-нибудь вузовскому учебнику, где есть раздел о философии XX века, то в контексте постмодерна обязательно будет звучать понятие «ризома» как визитная карточка Делёза и Гваттари. Однако понятие «ризома» сложнее того, как ее описывают. Это не просто запутанность, которая уничтожает иерархию, а сложный эпистемологический подход, который в том числе определяет отношение Делёза и Гваттари к земле и пространству. Лучший пример реализации идеи ризомы на практике – сама книга «Тысяча плато».

Параллель между текстом Делёза и Гваттари и их концептом ризомы проводили не раз. Она интересна, потому что они создали оригинальную стратегию мышления, а затем в соответствии с этой стратегией написали целую книгу. Это своеобразное единство теории и практики. Главный враг ризомы – дерево, а главный враг «Тысячи плато» – прежняя иерархическая организация философии. Дерево – это иерархия, и древесная структура проникла во все способы мыслить. С этим Делёз и Гваттари не только выступают против засилья «структур», «структурности» в гуманитарных теориях их времени, но и одновременно проводят ревизию всей истории философии и дают мощный импульс для будущих концептов. На топливе горизонтальности до сих пор работают многие актуальные философские тенденции – от социологии вещей до плоских онтологий. Делёз и Гваттари замечают:

Плато всегда посреди – ни в начале, ни в конце. Ризома состоит из плато. Грегори Бейтсон использует слово «плато», дабы обозначить нечто весьма особенное – непрерывный, сам по себе вибрирующий регион интенсивностей, который развивается, избегая любой ориентации на точку кульминации или на внешнюю конечную цель[55].

Ризома расширяет идею плато или, точнее, еще более подробно описывает направленность плато к середине. Нет кульминации, нет конца и начала – чистая интенсивность, которая всегда равна себе по своей силе. Земля похожа на ризому – как место, где все соединяется со всем. Это зависимость друг от друга различных процессов, которые открывают геологическую интенсивность жизни: невозможно быть за пределами земли. Невозможно покинуть сети ризомы. Философские исследования земли стремятся зафиксировать сложности этих связей и сетей: концепты и ландшафты, тела и потоки, география и история.

Гладкое и рифленое пространства. Следуя логике свободы и ограничений, Делёз и Гваттари вводят еще один дуализм – гладкое и рифленое пространства. Давайте посмотрим, как они понимают их.

Гладкое пространство – это территория свободы, изменчивости и непрерывного становления. Оно не имеет четких границ, подчиняясь процессам, течению жизни, становлению. Среди реальных географических объектов и явлений культуры его примерами служат пустыни, океаны, кочевые маршруты или импровизационная музыка, которые развиваются без заранее заданного порядка. В этом пространстве доминируют открытость и возможность бесконечного движения, оно ассоциируется с кочевыми народами и децентрализованными системами, где правила создаются в процессе самого движения. Делёз и Гваттари пишут:

Гладкое пространство – это пространство мелких отклонений. <…> Это, скорее, пространство контакта, пространство мелких тактильных или мануальных действий контакта, нежели визуальное пространство вроде рифленого пространства Эвклида. Гладкое пространство – это поле без труб и каналов. Поле – неоднородное гладкое пространство – сочетается с крайне особым типом множественностей: неметрические а-центрированные, ризоматические множественности, оккупирующие пространство, не «исчисляя» его, и мы можем «исследовать их, лишь шагая по ним»[56].

Напротив, рифленое пространство является структурированным, организованным и имеет четко установленные границы с фиксированными точками. Оно определяется системой контроля, законами, границами, подобно городским кварталам, государственным территориям или классической музыке с заданными партитурами. Эти два типа пространства постоянно взаимодействуют: гладкое пространство может быть захвачено и организовано в рифленое, а рифленое – разрушено, превращаясь в динамичную, текучую среду. Делёз и Гваттари подчеркивают, что ни одно из этих пространств не существует в чистом виде – они взаимно проникают друг в друга, образуя сложную и изменчивую структуру нашего мира:

Вот почему эти два пространства сообщаются друг с другом неодинаково – именно различие по праву задает формы той или иной фактической смеси, задает смысл этой смеси (гладкое пространство захвачено, окутано рифленым пространством или же рифленое пространство растворяется в гладком пространстве и позволяет ему развиваться)[57].

Номадизм земли. К географической логике «Тысячи плато» подключается еще одна идея – номадизм. Можно сказать, что номадизм – это особое отношение с пространством, способ понимания движения по земле. Номадизм выступает против законов и создает свой антизакон с новыми, постоянно меняющимися основаниями для идей: они бродят, кочуют, перемещаются, обращаются к материальному миру и порой покидают границы философии.

Из номадизма часто делают модный термин, обозначающий образ жизни, связанный с путешествиями, туризмом и перемещениями. Такая трактовка совсем не понравилась бы Делёзу и Гваттари (в особенности Делёзу, который недолюбливал путешествия). Лучше всего номадизм объясняет крылатое выражение из «Алисы в Стране чудес»: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте». То есть номад – это как раз тот, кто умеет быстро бегать, оставаясь в одной точке. Номад совсем не турист: он путешествует по философии, романам и истории, но его тело отдано одному пространству.

Описывая номадизм, Делёз и Гваттари создают апологию умения пересобираться, придумывать себя заново, становиться кем-то новым, не прибегая к властным практикам или изначально заданным установкам (реальное путешествие, даже по незнакомым местам, – это тоже выполнение чего-то уже известного). Они обращаются к антропологии за дополнительными примерами, чтобы увидеть, как менялась жизнь кочевников и как это можно перенести на философию. Кочевники – это люди земли. Поэтому сложно представить географическую картину «Тысячи плато» без их участия. Делёз и Гваттари замечают, что кочевники не предшествуют оседлому образу жизни:

…скорее, номадизм – это движение, становление, которое аффектирует оседлых, так же, как переход к оседлости – это остановка, фиксирующая кочевников. <…> Самый древний номадизм может быть в точности приписан только тому населению, которое оставляет свою квазигородскую оседлость, или свое первобытное странствование, дабы начать кочевой образ жизни[58].

Иными словами, Делёз и Гваттари пытаются показать, что кочевой образ жизни – это не часть эволюции или процесса развития человека, точно так же как номадизм в философии – это не какой-то новый ее виток, к которому она шла на протяжении всей истории. Номадизм – внеисторический концепт; эпитет «номадический» можно применить к искусству, литературе и музыке любой эпохи и любого времени, главное, чтобы они умели или учили ускользать: от власти, от закона, от правил, от строгой рационализации и регулятивного мышления.

Так же как и ризома, номадизм является концептом, пронизывающим всю книгу Делёза и Гваттари. И так же как и она, номадизм отлично объясняет машинерию и механизмы работы «Тысячи плато», где предпринимается серьезная попытка освободить силы земли и философии всюду, где они заперты человеком.

В «Тысяче плато» еще немало концептов, которые связаны с землей. К сожалению, чтобы рассказать о них всех, нужно посвятить этому не одну лекцию и не одну главу. Ризома, плато, номадизм – это лишь начало геологической истории Делёза и Гваттари. Но перед тем как перейти к их последней совместной работе – книге «Что такое философия?», – мне бы хотелось сказать еще об одном удивительном концепте «Тысячи плато»: ритурнели.