Добрые люди не понимают,

Правды не любят,

Жизни не знают.

Еще в 1995 году в России был принят Закон «О благотворительности», в котором впервые было разделение на некоммерческие и негосударственные организации и их виды деятельности. Тогда в законодательстве впервые появились определения фонда, общественной организации, некоммерческого партнерства, автономной некоммерческой организации, региональной общественной организации. То есть государство регламентировало эти институции по бюрократическому признаку.

В частности, по новому закону, фондом, например, признавалась организация, которая вообще не имеет никакого членства; а общественная организация – это организация, которая состоит из членов организации, которые на общем собрании принимают решения: где те, кто ее создал, не имеют никакого влияния, а влияние имеет общее собрание. Или некоммерческое партнерство – примерно то же самое, что ООО, только прибыль не может распределяться между теми, кто это учредил. И тогда в 1997 году стало ясно – для того, чтобы соответствовать законодательству, нам необходимо трансформировать деятельность «Ночлежки» так, чтобы все равно остаться целым организмом.

В то же время появилась проблема и с продавцами… Городские власти решили, что все они должны обладать каким-то патентом на продажу – такой патент давал им право стоять около метро, на вокзале, продавать газету в электричках и так далее. Это была общая городская тенденция – продавцы газет, журналов, которые существовали в городе хаотично, потому что тогда еще действовал Закон «О свободе прессы», и каждый мог продавать все что угодно, попали под раздачу. Наши продавцы тоже вписывались в эту же картину, но получение патентов бездомным продавцом было невозможно все из-за того же института прописки и регистрации, даже если бы они и хотели приобрести такой патент… Начались первые проблемы с милицией.

Мы тогда нашли, как мне показалось, удобную формулу: существующий классификатор профессий, который утвержден государством, – соответственно, позиция «продавец газет» там есть. Раз есть рабочая специальность, то любой рабочий может объединиться в профессиональный союз – отголосок борьбы за профсоюзное движение, еще известный с борьбы рабочего класса за свои права с XIX века. Тогда мы подумали, что было бы неплохо создать профсоюз продавцов, который бы защищал их трудовые права (не трудовые права в отношениях с нами как с редакцией, а трудовые права в отношениях с государством). Поэтому одной из организаций, в которые реорганизовалась старая «Ночлежка», был профсоюз продавцов газеты «На дне».

Лариса Петрова, руководитель службы распространения газеты «На дне»:

«Нашу газету продавали самые разные люди. Не было единого типажа бездомного, к которому можно было бы применить гнусное чиновничье слово БОМЖ. На улице в лихие годы оказались и беженцы из бывших республик Союза, где русских резали бывшие соседи по кишлаку, и обманутые старики, которых выкидывали на улицу добрые родственники, и бывшие зеки (некоторые из них сидели за мелкие кражи), и лимитчики, которых в процессе приватизации предприятий просто выкидывали из ведомственного жилья. Встречались и настоящие “бездумные”, пробухавшие свою комнатушку в коммуналке, но их были единицы. Мы не отказывали никому, понимая, что этим людям, выражаясь языком Достоевского, “некуда больше идти”.

Поскольку мы имели дело с людьми, выросшими в СССР, пригодилась въевшаяся в гены советская схема организации труда и мотивации. Наших продавцов мы пиарили как элиту бездомного мира. На еженедельных собраниях подводили итоги, чествовали передовиков и пропесочивали отстающих, пьющих и побирающихся. Из лучшей квартиры в ночлежке на Синопской набережной сотрудники фонда сделали общежитие для продавцов газеты “На дне”. Вот так пирамиду Маслоу мы адаптировали под конкретную ситуацию, и схема работала!

Всем, приходившим в “Ночлежку”, мы с моей напарницей Элей Хальметовой рассказывали о том, что газетами можно заработать на хлеб и не только. Если человек соглашался, помогали ему подобрать приличную одежду из гуманитарки, давали пробные 10 экземпляров и выбирали точку для работы.

Было одно огромное “но” – родная милиция. Метро – зона повышенной опасности, а тут наши с нелегальной торговлей. Плюс у ментов к бродягам особая “любовь”…

Все попытки убедить городских чиновников в том, что нужно поддержать программу социальной адаптации бездомных, заканчивались тем, что нас принимали за блаженных и тупо посылали на фиг. Конечно, среди бюрократов и депутатов Законодательного собрания находились достойные люди, которые нам помогали, чем могли. Но и они были бессильны перед “хозяевами” метро. Пришлось искать креативный ход. Разрешить обездоленному человеку заработать на хлеб милиционеры вроде хотели, но не могли в силу специфики ведомства. А городские власти точно могли, но не хотели. В итоге после долгих переговоров удалось уговорить тогдашнего начальника ГУВД Анатолия Пониделко издать приказ “О невоспрепятствовании торговле газетой “На дне”. Это была крупная победа! Благодаря этой бумажке все менты, которые гоняли, били и унижали человека с нашей газетой, автоматически нарушали приказ начальства. И на них мы с удовольствием строчили жалобы всем подряд, начиная с Ельцина и заканчивая прокурорами местного значения. Сейчас в это трудно поверить, но подполковник милиции, который избил одного нашего продавца, был понижен в звании и просил прощения у пострадавшего. А я приходила на Литейный, и взрослые дяди в погонах учтиво спрашивали, не обижают ли “наши ваших”. Я думаю, они немного прикалывались над моим революционным задором, но ведь систему мы хакнули!

Между прочим, некоторые наши подопечные зарабатывали на газетах больше, чем штатные сотрудники “Ночлежки”. Конечно, их было не так много, как хотелось бы.

Тем не менее тому, как разлеталась наша газета, удивлялись даже в “Коммерсанте”, который нас любил и поддерживал. Мой друг и однокурсник по университету Максим Поляков возглавлял петербургское представительство этой газеты и помогал друзьям-правозащитникам, как мог: пробивал социальную бесплатную социальную рекламу и писал статьи для своего издания.

Все наши продавцы были нестандартными личностями. Некоторые при этом были еще и хорошими людьми. Многих своих “подчиненных” я запомнила на долгие годы. Владимир П. – очень умный, настоящий русский мужик, который отмотал несколько сроков то ли за незаконное предпринимательство, то ли за драку, то ли за все это сразу. На свободе он восстанавливал монастыри, ездил по святым местам, регулярно ходил в храм. Мы звали его дядя Вова. Суровый, со стальным стержнем, он был моральным авторитетом для остальных бездомных и воспитывал наших продавцов. Казалось, он может сделать все, что ни потребуется: от строительства дома до окладов икон. Продажа газеты помогла дяде Вове стать на ноги, а потом кто-то из постоянных покупателей взял его в строительную бригаду. Бывший бездомный женился на чудесной женщине с тремя детьми, в доме которой он снимал комнатушку. Мы, конечно, подшучивали над многодетным отцом, но очень радовались такому повороту его извилистой судьбы. Он стал все реже приходить к нам, но даже когда я сменила работу, мы периодически созванивались и обменивались новостями. Так хотелось, чтобы у этого достойного человека с большой душой была красивая старость в уютном доме с садом и ватагой внучат… Когда он позвонил последний раз, я с трудом узнала язвительного и веселого дядю Вову. Судьба нанесла очередной удар. Рак. “Должен справиться, он – боец”, – успокаивала себя я. Мы договорились, что через пару месяцев, после химии, я приеду к ним в гости. Но больше с этого номера никто не звонил. Прошло много лет, я до сих пор помню хриплый голос и шуточки дяди Вовы. И надеюсь, что он жив и нянчит внуков. Просто потерял мой номер.

Вторая звезда нашего отдела продаж – Боренька К. – был диаметральной противоположностью правильному и строгому дяде Вове. Он напоминал Остапа Бендера, только отсидевшего 35 лет в советской тюрьме. Борис Николаевич был из послевоенных беспризорников, которые, попав за решетку в детстве, долго не задерживались на воле. Они просто не понимали, как на ней жить.

Борис Николаевич следил за собой, всегда был гладко выбрит и модно подстрижен, любил стильные пиджаки и кепки. Мы с Эльвирой Хальметовой старались порадовать его “обновками” из ассортимента гуманитарной помощи. “Вор должен быть опрятен”, – сверкая золотыми фиксами, делился он со мной секретами криминального мастерства и был уверен, что из меня получилась бы шикарная воровка. Покинул воровской мир Борис Николаевич по состоянию здоровья – стали болеть ноги, а в его профессии это причина для дисквалификации. Зато “На дне” получила искрометного, обаятельного и разбирающегося в психологии покупателя распространителя.

Каким-то чудом наши социальные работники устроили бывшего вора в дом престарелых. “Скукота там, одно старье”, – жаловался он при случае. Тем не менее именно в богоугодном заведении нашел себе жену, бывшую аферистку, с 20 годами тюремного стажа за плечами. Это была чудная и очаровательная пара. Но союз распался внезапно и фатально. Супругу посадили за очередную аферу. С горя Борис Николаевич начал пить, был выгнан из дома престарелых и очутился в психоневрологическом интернате. Оттуда его выпускали на свободный выгул – продавать наши газеты. Мы передавали медсестрам различные подношения, чтобы у нашего подшефного был максимально вольготный режим. Я пыталась вызволить своего любимца из психушки, но главврач популярно объяснил, что из этого заведения выписка не предусмотрена. Потом Боренька перестал приходить. И снова я надеюсь, что он очаровал какую-нибудь даму из медперсонала и доживал свой век за пределами казенного дома.

С хеппи-эндами в нашей работе были проблемы. Что поделать – специфика такая. Если у бездомного человека налаживается жизнь, он хочет забыть улицу, как страшный сон. Помню один яркий случай, связанный не с продавцами “На дне”, а с клиентом “Ночлежки”. Однажды мужик среднего возраста закатил соцработникам истерику и угрожал броситься с крыши. Начали выяснять причины такой склонности к суициду. Оказалось, что это бывший врач, отсидел за нарушение оборота наркотических, потерял справку об освобождении и теперь не может вернуть свою квартиру в Петродворце и устроиться на работу. Живет на чердаках и дошел уже до края. Документы пропали после пьянки с друзьями в честь выхода на волю. “Друзья” тоже пропали. А времени сидеть в приемнике-распределителе для установления личности у гражданина просто нет. Пришлось открытым текстом пообещать сбросить с крыши такого дурака, который не может сделать элементарной вещи, чтобы обустроить свою жизнь. Он надулся и ушел. Проходит несколько лет. Я и думать забыла об этом случае. Чем нас за эти годы только не шантажировали, как только не угрожали. Если на это реагировать, лучше искать другую работу. И вдруг однажды я вижу на своем рабочем столе шикарный букет роз, коробку конфет и водку “Черная смерть” с черепом на жестяной банке. Ребята-бездомные всегда славились экстравагантными подгонами. Коллеги хихикают – сейчас увидишь, кто этот прекрасный незнакомец. Заходит приличный мужчина и чуть ли ни бросается мне на шею, восклицая: “Вы мне жизнь спасли”. – “Да я многим жизнь спасла, – скромненько так реагирую я. – А как это мне удалось, что-то не припомню?” Он в ответ: “Вы меня с крыши бросить хотели и дураком обозвали! Я сильно разозлился. А потом я пошел и сделал все, как вы сказали. Теперь у меня есть работа, дом и семья”. Побольше бы таких историй».

В результате у нас получилось четыре организации – четыре структуры, про одну из них я уже рассказал. Также была общественная организация «Ночлежка», которая на себя взяла функцию столовой, приюта, социальных и юридических консультаций, выдачи материальной помощи и решения насущных проблем бездомных. Газета «На дне» выделилась в некоммерческое партнерство «Издательский дом “На дне”», задачей которого было зарабатывать деньги с помощью продажи газеты, выпуска книг, проведения концертов, выставок и так далее. В отдельную структуру выделился и мой персональный фонд «Ночлежка», аккумулирующий финансы и перераспределяющий их между «Ночлежкой», «На дне» и профсоюзом продавцов. Я входил в руководство всех структур – статус-кво сохранялся. Везде я был на ключевых позициях – вся ответственность лежала на мне.

К концу 1997‑го – началу 1998‑го взаимодействие структур наладилось, плюс к этому была принята городская программа, по которой бездомным начали оказывать медицинскую помощь на государственном уровне, то есть проблема в экстренной медицинской помощи фактически отпала, и «Врачи без границ» свернулись. Я спросил врача-педиатра Максима Егорова, который там работал, не хотел бы он заняться проблемами «Ночлежки»? И он взялся за это. Но, конечно, принес в деятельность «Ночлежки» свое новое видение. Например, одна из квартир была сделана специально для людей, которые страдают алкогольной зависимостью. 90 % бездомных страдают алкогольной зависимостью, потому что без алкоголя на улице очень трудно выжить. Я имею в виду в первую очередь уличных бездомных, а не бездомных, у которых просто нет прописки. Во-первых, холодно, во‑вторых, психологическое состояние – эта безнадега, непонимание, что делать. А так, выпил с утра стакан стекломоя или боярышника – и все проблемы отступили, и жизнь заиграла новыми красками. Да, действительно, проблема есть, но я по-прежнему считаю, что ее должны решать не мы, как социальная организация, потому что помимо того, что это частный выбор конкретного человека, – это медицинская и психологическая, а не соцпроблема. Единственное условие, которое было у нас всегда, и мы старались его соблюдать, – не обслуживать пьяных. То есть мы всегда говорили: «Хочешь, чтобы мы тебе помогали, – приходи трезвый». Но решать за человека его психологическую проблему… Я считал, что это распыление средств: по одной простой причине – мы помогаем одному человеку спастись от алкоголя, но у нас стоит очередь из ста, которые ждут помощи с глобальными, а не столь личными проблемами. Поэтому я считал и считаю, каждый человек сам творец своей судьбы: хочет он пить, пусть пьет – это его головная боль. Но Максим посчитал иначе (а я и не мешал, потому что организация – общественная, главным для меня было, что человек искренне хочет что-то делать). И вот он решил сделать приют для желающих бросить пить, подо что они выделили одну из квартир.

Второй проект, который тоже мне не очень понравился, – это случившийся чуть позже «Ночной автобус», созданный на базе оставленного в наследство «Врачами без границ» микроавтобуса, потому что я все-таки сторонник того, чтобы еду раздавала церковь (мы это делали только лишь потому, что никто больше этого не делал; но если бы кто-то начал это делать, я с удовольствием прекратил бы кормить). Это, конечно, благородно и замечательно, но это не решение человеческой проблемы. Поэтому я прекрасно понимал, что да, столовая – это такой хороший индикатор, который дает возможность привлекать какие-то пожертвования. Но это можно делать бесконечно долго – можно всю жизнь положить на то, чтобы раздавать чай и бульон любому, кто придет к тебе за этой чашкой чая и бульона. Но это опять же не решает проблему тех, кто приходит к тебе за горячей едой. Мне всегда хотелось создать такой механизм, который помогал бы человеку решить его проблему – чтобы у человека появилась крыша над головой, а не чашка бульона. Человек должен иметь возможность для самореализации, если он хочет выбраться с какого-то дна, что и давала газета. Но зимние палатки, чтобы люди могли греться, я приветствую – очень много бездомных погибает зимой. «Врачи без границ» как-то устроили акцию, пригнав к московской мэрии фургон, где на крыше были таблички с постоянно меняющимися данными – сколько бездомных замерзло в Москве за эту зиму, что существенно повлияло на правительство Лужкова.

Я не жалел, что нанял Макса, – просто-напросто мне было интересно, что появился небезразличный человек, который готов взять на себя эту ответственность. На тот момент уже была информация о том, что с Синопской нас нужно будет куда-то перемещать, и в городской администрации активно шел подбор здания. Мне банально не хватало времени этим заняться (в интервью для Playboy на вопрос «Как ты отдыхаешь?» я честно ответил: «Когда езжу по делам за границу. Потому что там жесткий рабочий график – работа в 9.00 все начинается, а в 17.00 заканчивается. Все. Больше работать нельзя. Принудительный отдых», – а у нас я работал по 18 часов и спал по 5). Получение здания от города – это ноги: нужно постоянно ходить, собирать пакеты документов, проводить их через всякие инстанции, согласования и так далее – очень серьезная головная боль. Как и вечный поиск ресурсов, чем я и занимался постоянно – ноги, а у меня их всего пара. И Максим был приглашен в том числе с перспективой на то, что он займется работой по переезду с Синопской в новое пространство. Пока еще не было известно даже в какое, но то, что уже решение было принято на городском уровне, говорило о многом. А двигалось все так быстро, потому что выделение этого здания стояло в программе по бездомности, которая была принята в 1997 году. Так что здание маячило где-то в перспективе. И как раз то, что было новое юрлицо, новая общественная организация, которую требовало законодательство, позволило сделать это еще быстрее. И Макс довел «Ночлежку» до дома на Боровой улице в 2005 году.