Как всем известно, Бельгия сегодня – одно из европейских королевств, прочно стоящее на собственном основании, со своими законами, королем, двором и парламентом. Премилое маленькое королевство, надо сказать, где в изобилии встречаются старинные городки, прекрасные фламандские картины и впечатляющие готические церкви. Однако на памяти многих из нас, еще не числящих себя стариками, Бельгия, как называется она сейчас, а в ту пору Фландрия и Брабант, входила в состав Голландии. Главным военным событием революции, принесшей ей независимость, стала осада Антверпена, который с голландской стороны оборонял – героически, хоть и безуспешно – генерал Шассе[85].

После революции Антверпен сделался настоящей достопримечательностью; в числе путешественников, привлеченных туда рассказами об отважном генерале, были двое англичан. Один из них – герой нашего маленького рассказа, другой – молодой человек куда менее значительный. О втором чем меньше говорить, тем лучше, а вот первого мне придется описать довольно подробно.

Преподобный Огастес Хорн был пребендарием англиканской церкви, и этот род занятий подходил ему как нельзя лучше. Внешние атрибуты духовного звания доставляли радость и его друзьям, и ему самому. Он был добродушный весельчак, любимый всеми и отвечавший им взаимностью. Жизнь уберегла его от печалей и забот. В семье всегда считалось, что он станет священником; он принял сан без колебаний и никогда об этом не сожалел. В двадцать четыре он стал дьяконом, в двадцать семь – священником, в тридцать – ректором, в тридцать пять – пребендарием, и, поскольку приход у него был богатый, а пребенда приносила большое жалование, все, включая его самого, называли преподобного Огастеса Хорна счастливцем. Ростом он был шесть футов два дюйма и отличался избыточным дородством, которое, впрочем, ничуть его не портило: руки и ноги у него были маленькие, лицо – красивое, открытое и выразительное, глаза лучились юмором, за правильно очерченными губами скрывались два ровных ряда отличных зубов, а нос с небольшой горбинкой был ровно такой, какой нам приятно видеть на лице доброго служителя англиканской церкви. Если я добавлю, что щедрость сего преподобного джентльмена не уступала его богатству, а заботливая матерь, воспитавшая его в своих объятиях, позаботилась, чтобы он ни в чем не имел нужды, то не будет надобности объяснять, что мне очень повезло с попутчиком.

Должен упомянуть еще одну занятную частность: мистер Хорн имел невинную слабость к щегольству. Его крахмальный клерикальный галстук был всегда белоснежный, батистовый носовой платок – наилучшего качества, пасторские ленты под воротником – с самой широкой каймой, его черный костюм никогда не выцветал до бурого и не только лоснился чистотой, но и делал честь портному, одевавшему английского священнослужителя. Причесывался мистер Хорн с величайшим тщанием, так что волосы его лежали правильными волнами. И во всем этом он выказывал изящную непринужденность, приличествующую сановнику англиканской церкви.

Я сопровождал мистера Хорна в поездке по Рейну; на обратном пути мы оказались в Брюсселе вскоре после революции, обеспечившей трон зятю Георга IV[86]. В ту пору имя генерала Шассе было у всех на устах, и мистер Хорн, как многие другие поклонники отважного полководца, решил посвятить два дня театру недавних военных действий, тем более что Антверпен может похвалиться, возможно, красивейшим в мире шпилем и тремя-четырьмя безусловно лучшими в мире полотнами. О генерале Шассе, соборе и Рубенсе я был много наслышан, так что обрадовался решению мистера Хорна. Из Антверпена нам предстояло вернуться в Брюссель, а дальше, через Гент, Остенде и Дувр, мне – в Лондон, продолжать изучение юриспруденции, а мистеру Хорну – к покойной жизни в Оллертонском ректорате. Отправлялись мы всего на два дня, а значит, могли путешествовать налегке. Небольшой sac-de-nuit[87]: щетки, гребни, бритвы, ремень для их правки, смена белья и прочая – собрали весьма тщательно, но в тяжелом багаже, сюртуках, жилетах и остальном гардеробе мы не нуждались. Как же приятно было ехать налегке! Преподобный джентльмен, сопровождаемый моей скромной особой, покинул отель «Бель-вью» в семь утра, настроенный на самый приятный лад. Железных дорог в те времена еще не было, однако кабриолет, достаточно вместительный для шестерых, доставил нас в «Золотое руно» меньше чем за шесть часов. Подкрепившись, мы направились в цитадель.

Здесь не место описывать, что порох и шрапнель сотворили со стенами Антверпена. Любопытствующие могут обратиться к ужасам осады Трои или истории взятия Иерусалима Титом: первые можно найти у Гомера, вторую – у Иосифа Флавия. Для тех же, кто предпочитает более современные события, есть взятие Севастополя, изложенное на страницах газеты «Таймс». Все эти отчеты равно правдивы, поучительны и удобопонятны. Тем временем мы с преподобным Огастесом Хорном вступили в личные апартаменты прославленного, но разбитого генерала.

Мы некоторое время брели по крытому пути, через гласис и вдоль контрэскарпа, слушая гида, который в привычных словах пересказывал нам ход осады. Затем мы вошли в личные покои генерала и, ловко ускользнув от проводника, принялись исследовать опустелые комнаты.

– Очевидно, сюда никто не заходит, – заметил я.

– Да, – согласился преподобный Огастес Хорн, – похоже, что так. И, сказать по правде, я не вижу причин сюда заходить. Комнаты сами по себе совершенно непривлекательны.

И впрямь, то были голые уродливые комнаты, одни побольше, другие поменьше, как обычно бывает почти во всех домах. Впрочем, в некоторых все же стояла кое-какая мебель. В одном месте мы нашли стол и несколько стульев, в другом – кровать, и так далее. Однако мне доставляли удовольствие те раздумья, что рождают в сочувственных умах следы величия или несчастий. Некоторые время мы обменивались мыслями, беспрепятственно разгуливая по комнатам, потом я немного отстал, а мистер Хорн быстрым шагом направился вперед.

Наконец я вошел в генеральскую опочивальню, где и нагнал друга. Он с большим вниманием разглядывал некую часть одежды великого человека, которую держал в руках. Это был тот самый предмет мужского гардероба, из кармана которого капитан Смит велел призраку мисс Бейли извлечь билет Английского банка достоинством в пять фунтов[88].

– Джордж, судя по ним, генерал был очень крупным мужчиной, – сказал мистер Хорн, поднося почтенный кожаный предмет к свету. – Очень крупным, самым крупным в Антверпене, я полагаю, либо портной сильно его переоценил.

Сшитые из белой замши, они и впрямь изумляли своими размерами, а также радовали взор армейской молодцеватостью, которая еще подчеркивалась блестящими металлическими пуговицами под коленями и в верхней части. За исключением законного отверстия на фасаде они по всему охвату являли собой сплошное целое, без карманов. Никакие болтающиеся завязки не придавали им старчески слабоумный вид. Если бы не присущая им суровая жесткость, некая солдафонская негибкость ума, которую мы называем армейским духом, они могли бы возбудить зависть в душе охотника на лисиц.

Мистер Хорн на лис не охотился и все же смотрел на них с тем вожделением, с каким дамы смотрят на модные туалеты.

– Уж точно, Джордж, генерал был дороднее меня, – проговорил он, довольно обозревая собственные пропорции. – Эти как их бишь легко бы на меня налезли.

Я не согласился и вынужден был объяснить, что он не отдает должного благам Оллертонского прихода.

– Уверен, они бы на меня налезли, – упрямо повторил мистер Хорн.

Я скептически улыбнулся, и он, дабы разрешить спор, вознамерился их примерить. За весь последний час мы никого не встретили, и у нас сложилось впечатление, что в комнаты никто не ходит. Даже наш гид не пошел с нами, а остался показывать укрепления другим путешественникам. Очевидно, эта часть крепости пребывала в полном забвении, и опыт можно было поставить без опаски. Так что беззаботный ректор объявил, что наденет обмундирование, некогда вмещавшее отважный дух генерала Шассе.

Преподобный мистер Хорн скромно совлек творение лондонского портного и, аккуратно сложив свою одежду на непыльное место, попытался облачиться в военное.

В этот критический миг до нас донеслись приближавшиеся женские голоса. Дамы, очевидно, вышли из коридора, потому что до того мы их не слышали. Судя по звуку, сейчас они были совсем близко. В ту самую минуту мистер Хорн столкнулся с определенными трудностями в попытке осуществить задуманное, так что утратил разом и всегдашнюю подвижность, и присутствие духа. У него осталась одна мысль: скрыться. Увидев приотворенную дверь, он с трудом ретировался за нее, я последовал за ним. Мы очутились в крошечной гардеробной; по счастью, дверь запиралась на щеколду, и мой друг смог себя обезопасить.

– Я сдамся не иначе, как после осады по меньшей мере столь же упорной, как предыдущая, – объявил он.

Поскольку дамы явно намеревались задержаться в комнате надолго, жизненно важно было, чтобы вышеупомянутый предмет гардероба налез уже не столько для красоты, сколько для практической пользы. Было очень холодно, а мистер Хорн совершенно не привык к шотландскому образу жизни. Но увы, увы! Генерал Шассе не был вскормлен в оллертонском изобилии. Упрямая замша, верно служившая военному, не желала растягиваться на духовную особу. Мистер Хорн изнервничался и замерз; он отбросил ненавистное теперь одеяние в угол, сдвинул колени, пригнулся, дабы полы сюртука хоть отчасти защищали от холода нижнюю часть тела, и попросил меня глянуть, не собираются ли болтливые дамы оставить помещение, в котором лежит его имущество. Соответственно, я подошел к двери и, чуть приоткрыв ее, выглянул наружу.

Кто опишет мой ужас от зрелища, представшего моим глазам? Сцена, до того слегка комическая, приобрела оттенок столь трагический, что я не решился разом сообщить достойному пастору о происходящем и, увы, уже происшедшем.

Пять наших соотечественниц – их легко было отличить по платью и манере держаться – стояли посреди комнаты; одна из них, в центре группы, красноносая гарпия и, я мог бы присягнуть, старая дева, держала в одной руке огромные ножницы, а в другой – уже обреченное добро моего несчастного спутника! От пояса, через всю добротную ширину, шел длинный разрез; изуродованные суконные половинки свисали по обе стороны ее руки. Должен сознаться, я не отважился заговорить с мистером Хорном или даже просто глянуть в его сторону.

Дам мне придется описать. Ближайшую я видел только со спины – широкой спины, обтянутой черным, не слишком новым шелком. Вся фигура была, можно сказать, приземистой, а черный шелк – короче, чем сейчас носят, и довольно узок. Учитывая, какую ширину ему надлежало прикрыть, я бы даже назвал его куцым. Ниже шелка я различал каблуки двух прочных туфель и немалую толику толстых шерстяных чулок, а выше – синюю с красным шаль и причудливую коричневую шляпку. Что до материала, из которого они были изготовлены, мне бы не хотелось вникать в этот вопрос. Судя по наклону шляпки, ее обладательница изумлялась действиям красноносой карги с ножницами.

Прямо напротив стояла полная дама с добрым материнским лицом и неопрятными светлыми волосами. Она раскраснелась и взмокла – возможно, подъем в крепость оказался чересчур крутым для ее комплекции, – посему то и дело утирала лоб носовым платком. Другой рукой она держала конец одной из половинок носильной вещи, принадлежавшей моему другу, и – добрая, заботливая душа! – на ощупь проверяла качество материала. Я видел, как ее благодушные черты выразили одобрение. Дама мне понравилась, несмотря на беспорядок в прическе; я чувствовал, что будь она одна, имущество моего друга не пострадало бы.

По обе стороны от нее стояли две девицы в соломенных кудряшках, голубоглазые, розовощекие и большеротые, обе с носом-картошкой и похожие как две капли воды, только одна была на полдюйма выше другой. С первого взгляда можно было понять, что они – дочери взмокшей матроны, которая ощупывала сукно моего друга.

Однако главной фигурой была та, что в центре, – высокая, тощая, со злыми глазами, которые казались еще злее из-за очков, и уже упомянутым красным носом. По неким неуловимым признакам я отчетливо видел, что она никогда не ведала – не могла ведать – радостей замужней жизни. Это она держала ножницы и черный предмет одежды. Это она сделала жестокий разрез. У меня на глазах она повернулась поочередно к каждой из спутниц, гордо демонстрируя соделанное и гордясь тем, что намеревалась соделать дальше. Я тут же всей душой возненавидел повелительницу гарпий.

– Что ж, полагаю, никто уже не собирался их носить, – заметила мамаша, утирая лоб.

– Да конечно! – воскликнула красноносая. – Это же историческая реликвия!

Я подумал было броситься вперед, но чего бы я этим добился? Треклятые ножницы уже совершили свое черное дело, и одеяние было бесповоротно обезображено – хуже того, приведено в полную негодность.

– Генерал Шассе, должна отдать ему должное, носил очень доброкачественную вещь, – продолжала мамаша.

– Еще бы! – ответила повелительница гарпий. – Чего бы ему не носить самое лучше, если за все платила страна? Ну, дамы, кто хочет кусочек?

– Ой-ой, вы же не станете резать их на куски? – вопросила широкая спина.

– Еще как стану! – И гарпия сделала новый разрез. – Кому кусок? Только не говорите все разом.

– Я бы хотела немножко на подушечку для булавок, – проговорила кудрявая мисс Номер Один, юная особа лет девятнадцати, охваченная пылкой страстью к храбрецам. – Мне бы хотелось иметь что-нибудь на память о бедном генерале!

Щелк-щелк! – умело заработали ножницы, и из задней части левой икры был извлечен круглый кусочек. Я содрогнулся от ужаса, а преподобный Огастес Хорн – от холода.

– Мне кажется, нехорошо их резать, – заметила мисс Номер Два.

– Вот как? – огрызнулась гарпия. – Значит, я поступлю нехорошо! – И она решительно продела большой и указательный пальцы в колечки ножниц.

– Что ж, если их все равно разрежут, я бы хотела кусочек на перочистку, – сказала Номер Два. Она была барышня образованная, с альбомом и дневником, и регулярно писала большому числу знакомых.

Жих-жих – и от верхней правой части отделился кусок, которого на перочистку хватило бы с лихвой.

Дама, стоявшая ко мне спиной, видя, что вещь испорчена бесповоротно, набралась храбрости для маленькой просьбы:

– Думаю, я хотела бы сшить себе из них игольник, просто на память о бедном генерале.

И к ее невидимому мне восторгу от пояса быстро отделили длинный кусок.

Настал черед взмокшей встрепанной мамаши.

– Ну, девочки, – сказала она, – раз вы все получили по куску, не вижу причин оставаться с пустыми руками. Быть может, мисс Грограм…

Как видите, она и впрямь была старой девой!

– …быть может, мисс Грограм, вы сможете отрезать мне на приличных размеров ридикюль?

Это не составило ни малейшего труда. Гарпия вновь принялась за работу. Чик-чик – и счастливая матрона получила два круглых куска от той части, которая обычно удерживала наибольшую долю от веса мистера Хорна.

– Генерал точно знал толк в сукне, – проговорила она, вновь ощупывая ткань.

– А теперь мой черед, – сказала та, кого я ненавидел всем сердцем. – Думаю, тут осталось на пару домашних туфель. Из черного сукна выходят самые лучшие домашние туфли, теплые и немаркие.

Говоря, она разложила на полу изрезанные остатки.

– Вот тут хороший кусок, – сказала барышня Номер Два, тыча парасолькой в один из карманов.

– Да, – согласилась гарпия, обозревая добычу. – Но я думаю, не получится ли выкроить еще и на гамаши. Я всегда ношу гамаши в зимние холода.

Так что она продолжила работать ножницами, а когда закончила, остался лишь печальный остов из швов и пуговиц.

Дамы убрали награбленное в карманы и приготовились уходить. Удивительно, как же некоторые охочи до сувениров! Камень, которым Вашингтон в детстве разбил окно (было это или нет, неважно), пуговица от сюртука Наполеона или кого-то из его лакеев, пуля, якобы подобранная на поле Ватерлоо или у Банкер-Хилла[89], и прочее подобное для них – великие сокровища. Главная прелесть таких сувениров в легкости, с которой их можно добыть. Сгодится любая пуля или пуговица, главное – вера. И теперь дамы были счастливы, что разжились сувенирами на память о генерале Шассе, вырезанными из незаслуженно пострадавшей одежды пожилого английского джентльмена!

Наконец дамы удалились, и мистер Хорн в непривычно скверном для него расположении духа вслед за мной прошел в спальню. Читатели должны простить, что я опущу покров над его мужским горем при виде своей участи. Остаться полураздетым в антверпенской цитадели! Ближайшая замена уничтоженному находилась в его портманто в брюссельском отеле «Бель-вью»! В этом антверпенском мире у него не осталось ничего, буквально ничего. Не было в этом голландском городе другого несчастного, столь же обездоленного жизнью. На что годится человек, угодивший в такое положение? Есть невзгоды, способные полностью раздавить мужчину, и если бывают обстоятельства, когда простительно явить слабость, то случай был именно такой. Как мистеру Хорну вернуться в гостиницу, не вызвав неудовольствия горожан? Такой была моя первая мысль.

Мой друг так боялся остаться один, что долго не отпускал меня в гостиницу за плащом. Есть старая пословица, что никто не может быть героем для своего камердинера, – надо полагать, оттого, что камердинер часто видит героя без героического одеяния. Кто будет чтить духовное лицо без духовного облачения или воина без сабли и ташки? Кем будет даже Минерва без своего шлема?

Не подумайте, что я утратил уважение к мистеру Хорну, однако тот безусловно растерял заметную часть своего степенного достоинства. Он трясся от страха, обиды, холода и злости. Когда, забыв о его размере, я предложил ему свои, он вообразил, будто я над ним насмехаюсь. У него закрались опасения, что история сделается известна, и он взял с меня клятвенное обещание, что я буду молчать о ней до конца его дней. Я сдержал слово и рассказываю ее лишь сейчас, когда мой друг, прожив долгую жизнь, отправился к праотцам.

Наконец я отвез его в гостиницу. Не скоро он согласился покинуть цитадель, даже закутанный в плащ, – лишь когда вечерние сумерки сгладили очертания людей и вещей, сделав неразличимой одежду прохожих. Тогда, завернувшись в плащ, мистер Хорн прошел за мной по набережным и самым узким проулкам и, не смея поднять взгляд на людей в гостиничном дворе, добрался до своей спальни.

Без обеда и ужина он улегся в постель и лишь тогда согласился на утешение в форме бараньих котлет, жареной картошки, омлета и бутылки красного вина. Бараньи котлеты и жареная картошка в антверпенском «Золотом руне» исключительно хороши (во всяком случае, были исключительно хороши тогда, ибо я говорю о событиях почти тридцатилетней давности), да и кларет подали отменный, так что мало-помалу отчаяние сошло с лица моего друга, а в глазах зажглось подобие былого огня.

– Интересно, стали ли они счастливее от своего приобретения? – проговорил он.

– Намного счастливее, – сказал я. – Они будут хвастаться приятельницам, и, без сомнения, мы увидим отчет об их успехе в газетах.

– Как бы мне хотелось разоблачить грабеж – вывести их на чистую воду. Разве нет, Джордж?

– Да, – ответил я. – Хотелось бы над ними посмеяться.

– И мне тоже, да только я не могу рассказать эту историю, не скомпрометировав себя. Не годится, чтобы весь Оксфорд повторял про меня такое.

С этим я тоже согласился. С чем бы я не согласился в стремлении хоть как-то его утешить?

Однако злоключения еще не закончились. Сейчас мистер Хорн был в постели, но утром ему предстояло встать. В Англии требуемое, вероятно, можно было бы сшить за ночь, но от медлительных фламандцев такой расторопности ждать не приходилось. Более того, мистер Хорн не желал звать в свое убежище портного.

Хозяин «Золотого руна» был очень дороден – исключительно дороден. Глядя, как он, руки в карманы, стоит в дверях своего заведения, я невольно думал, что он дороднее мистера Хорна. Но при том он был куда меньше ростом, из-за чего, возможно, и выглядел таким непомерно широким в талии. Я раз или два обошел его кругом, пытаясь снять мерку на глаз и гадая, из какой материи сшита его лучшая воскресная пара. То, что было на нем сейчас, определенно не угодило бы вкусам мистера Хорна.

Хозяин увидел, что я его разглядываю, и оскорбился. Я уже выяснил, что он немного говорит по-английски. По-фламандски я не знал буквально ни слова, а на французском, которым он почти наверняка владел, изъяснялся с грехом пополам. Для столь деликатного дела мне требовалось говорить на родном языке.

Оно и впрямь было деликатным, к тому же трудным. Для начала я отпустил замечание о погоде, что хозяину вовсе не понравилось; кажется, он вообразил, будто я хочу попросить у него взаймы. Во всяком случае, мои первые попытки он принял довольно нелюбезно.

– Какой беда? – спросил он наконец, когда я сумел растолковать, что джентльмен наверху нуждается в его помощи.

– Он потерял вот это, – и я показал на себе. – История долгая, иначе я бы рассказал вам как, но ему негде взять других, пока он не доберется до Брюсселя, если только вы не одолжите ему свои.

– Потерял ш… – изумленно вытаращился на меня хозяин.

– Да-да, именно так, – перебил я. – Удивительно, правда? Тем не менее это чистая правда.

– А деньги были в его карман? – спросил подозрительный хозяин.

– Нет-нет, все не так плохо, деньги целы. По счастью, они были у меня.

– О! Так есть лучше. Но он потерял ш…

– Да-да. – Я начал терять терпение. – Тут никакой ошибки быть не может. Это так же точно, как то, что вы стоите передо мной.

И я объяснил, что джентльмен очень дороден, а он, хозяин, тоже и потому может выручить гостя из беды, одолжив ему часть своего гардероба.

Узнав, что деньги были не в кармане и, следовательно, счет будет оплачен, хозяин щедро пообещал, что велит слуге отнести требуемое в комнату мистера Хорна. Я постарался объяснить, что желателен темный цвет. Он отдаст джентльмену лучшее, что у него есть, заверил меня хозяин, у него и мысли не было предложить что-нибудь другое. Затем он двинулся прочь, бормоча что-то по-фламандски, – полагаю, дивился, как можно потерять такую часть гардероба.

Было уже поздно, так что я вышел прогуляться в одиночестве, а затем улегся спать, не беспокоя больше мистера Хорна. На следующее утро я счел за лучшее не заходить к нему, если он сам за мной не пошлет, так что передал через слугу, что заказал завтрак в отдельную комнату и буду ждать там, если только он не хочет прежде меня увидеть. Слуга скоро вернулся и сказал, что мистер Хорн скоро ко мне спустится.

Я прождал его всего полчаса, но сознаюсь, что они прошли в тревоге. Я опасался, что одевание расстроит моего друга и завтракать он будет без удовольствия. Когда в коридоре раздались его тяжелые шаги, меня пробрала дрожь.

Шаги определенно были медленнее и тяжелее обычного. В движениях моего друга всегда ощущалась величавая степенность, но сейчас она как будто еще усилилась. По звуку шагов можно было вообразить, что приближается епископ, а не пребендарий.

И тут он вошел. В верхней половине его фигуры изменений было не видно: волосы уложены по обыкновению тщательно и красиво, галстук белоснежный, сюртук безукоризненный, однако под выпиравшим жилетом начинался алый плюш и во всем своем сияющем великолепии продолжался почти до колен, не доходя до них примерно на дюйм; очевидно, никаким усилиями его не удалось натянуть ниже. Мистер Хорн всегда носил черные шелковые чулки – по крайней мере так думал весь свет однако теперь стало ясно, что весь свет понапрасну винил его в такой расточительности. Шелковые они были только до икры, а выше, до самого плюша, – белые нитяные. Две мощные кипенные колонны на двух столпах черного шелка. Так в то памятное утро выглядел преподобный Огастес Хорн, входя в комнату, где ждал приготовленный для него завтрак.

Я с первого взгляда различил глубокую морщину меж бровей и поджатую нижнюю губу, предававшие его открытому лицу некоторую суровость. Он гордо и высоко нес голову, намереваясь сохранять достоинство, несмотря на все злоключения, и прошел в комнату на два шага, не проронив ни слова, как будто желая показать, что ни алый плюш, ни черное сукно не могу смутить покой его возвышенного ума!

В конце концов, что такое одежда, как не внешняя оболочка, хранящая от холодных ветров внутренний плод?

И разве портной не так же ничтожен, как король, который

Кто согласится думать, что достоинство человека определяется жилетом и сюртуком, или приписать людское уважение той или иной части туалета? Мистер Хорн намеревался показать, что его никогда не посещают столь низменные мысли, и посему вошел размеренной походкой, с выражением сурового достоинства на лице.

Пройдя два шага, он поймал мой взгляд. Не знаю, подействовала ли так моя внутренняя улыбка – ибо, сказать по правде, я пытался выказать полнейшее безразличие к его наряду – или на него самого внезапно нашел такой стих, только вдруг он расплылся в широкой ухмылке, отступил к стене и зашелся от смеха.

А я – разве мог я не подхватить? Он смеялся, и я смеялся, он хохотал, и я хохотал. Он поднимал мощные ноги, показывая, как утреннее солнце из окна играет на алом ворсе и не сел завтракать, пока в самых фантастических позах не продемонстрировал мне все достоинства плюша, которым теперь несказанно гордился.

Антверпенский частный кабриолет в тот день подъехал к отелю «Бель-вью» около четырех пополудни, и четыре лакея в полном изумлении увидели, как преподобный Огастес Хорн вылез из экипажа и проследовал к своей комнате в описанном мною наряде, однако сомневаюсь, что еще когда-либо он порадовал этим зрелищем хоть кого-нибудь из знакомых.

На следующий вечер я отправился выпить чаю с двумя незамужними дамами, моими родственницами, державшими в Брюсселе пансион для английских девиц. Обе мисс Макманус были женщины достойнейшие и добывали свой хлеб честным, тяжелым трудом. Я не мог проехать через Брюссель, не нанеся им визит. Правда, они были немного скучноваты, я знал, что навряд ли встречу у них в гостиной много представителей модного света. Мистер Хорн не захотел меня сопровождать, но любезно выразил восхищение моими достойными кузинами.

Старшая мисс Макманус в записке сообщила мне, что будет счастлива познакомить меня с несколькими моими соотечественниками. Я решил, что она имеет в виду англичан, а поскольку на родине я вижу их каждый день, не скажу, что обещание очень меня обрадовало. Впрочем, войдя в комнату, я не увидел ни одного соотечественника, только соотечественниц. Двенадцать дам собрались развлекать меня, единственного мужчину. Я ощутил себя Магометом в раю, но чувствовал, что рай этот мне не по вкусу.

В центре образованного дамами амфитеатра сидели две мисс Макманус – во всяком случае, туда они сели, обменявшись со мной рукопожатиями. Слева, образуя одну сторону полукружия, расположились пять учениц, заботой о которых мои родственницы зарабатывали себе на жизнь, а справа – пять дам, прибравших к рукам сувениры на память о генерале Шассе. Они и были моими «соотечественниками».

Меня представили всем по очереди, но их имена не задержались у меня в памяти и на секунду. Что красноносую гарпию зовут мисс Грограм, я помнил – и, верно, никогда не забуду. А вот была встрепанная мамаша миссис Джонс, или миссис Грин, или миссис Уокер, сказать не могу. Приземистую даму с широкой спиной барышни называли «тетя Салли».

Переслащенный чай невозможно было пить, и я слышал, что даже избыточное богатство может быть приторным, а школьникам случается переедать варенья. Я всегда любил женское общество и всячески избегал холостяцких пирушек, однако в тот вечер я чувствовал себя школьником, переевшим варенья. Мой чай превратился в сахарный сироп, и я не мог его пить. Один среди двенадцати. О чем мне было говорить? Примесь была слишком мала, чтобы изменить состав чистого серебра, так что разговор сделался исключительно женским.

Должен сознаться также, что предыдущая встреча с этими соотечественницами не расположила меня в их пользу. Я смотрел на них – стыдно сказать, ведь речь идет о дамах, – почти с отвращением. Их занятие в предыдущую нашу встречу напомнило мне гнусное пиршество гарпий, если не упырей. Они привели на грань отчаяния человека, глубоко мною уважаемого. Посему к ним обращаться мне не хотелось, а что я мог сказать пяти ученицам моих родственниц?

Кузины сперва пытались вовлечь меня в разговор, но безуспешно, и, как я уже говорил, беседа вскоре сделалась чисто женской, и к тому же ее почти полностью захватила ужасная мисс Грограм, главная упыриха. Мамаша Джонс (будем называть ее Джонс) изредка вставляла словечко-другое, как и старшая, более энергичная мисс Макманус. Приземистая дама с широкой спиной безостановочно ела печенье, а дочери смотрели пренебрежительно, как будто считали себя выше учениц. Сами же ученицы сидели в рядок очень чинно, положив руки на колени.

Я совершенно перестал следить за разговором. Дамы, забыв про меня, углубились в дебри муслина, выбора горничных, женских прав и дешевого нижнего белья, и я их не слушал. Мои мысли вернулись к мистеру Хорну и его одежде. Когда дамы упоминали о своих правах, я думал о причиненной ему несправедливости, когда они обсуждали цены на фланель, я думал о ценах на сукно.

Однако внезапно разговор вновь завладел моим вниманием. Мисс Макманус сказала что-то про черный антверпенский шелк, а мисс Грограм ответила, что недавно вернулась из этого города, где ей очень повезло. Моя кузина опять спросила про черный шелк, думая, что мисс Грограм сделала удачную покупку, однако та сразу же развеяла ее заблуждение.

– О нет, – сказала мисс Грограм, – это было в крепости. Мы привезли оттуда такие чудесные сувениры на память о генерале Шассе! Правда, миссис Джонс?

– О да! – миссис Джонс вынула из-под юбки и показала всем большую черную сумку.

– А у меня прелестный игольник, – продемонстрировала свое сокровище дама с широкой спиной. – Все утро шила. – И она протянула игольник мисс Макманус.

– Гляньте, какая очаровательная перочистка, – жеманно проговорила кудрявая Номер Два. – Только подумать – вытирать перья исторической реликвией!

Она тоже протянула перочистку мисс Макманус.

– А у меня подушечка для булавок! – сказала Номер Один, показывая свой трофей.

– Но это все не сравнится с тем, что у меня, – объявила мисс Грограм. – Во-первых, пара домашних туфель – замечательных, хотя они, конечно, еще не сшиты, а во‐вторых…

Обе мисс Макманус и пять их учениц смотрели округлившимся глазами, раскрыв рот, и никак не могли взять в толк, как эти предметы связаны с памятью генерала Шассе.

– Что это, мисс Грограм? – спросила старшая мисс Макманус, держа в одной руке игольницу, в другой – сумку мисс Джонс.

Мисс Макманус была дама строгая, и я восхитился тем, как решительно она готовилась осадить алчную мисс Грограм.

– Сувениры.

– Но откуда они, мисс Грограм?

– Из крепости, разумеется. Из личных покоев генерала Шассе.

– Их вам кто-то продал?

– Нет.

– Подарил?

– Нет. Во всяком случае не совсем подарил.

– Они там были, и она их взяла, – сообщила дама с широкой спиной.

Надо было видеть, каким взглядом наградила ее мисс Грограм!

– Взяла! Разумеется, и я их взяла. Да и вы все взяли, точно как я. Это из того, что там лежало.

– Что там лежало? – строго спросила мисс Макманус.

Мисс Грограм на миг растерялась. Я уже упоминал, что обо мне совершенно забыли, но теперь преступницы, во всяком случае четыре из них, смотрели в мою сторону: миссис Джонс из-за веера, а барышни – украдкой, тут же опуская глаза к полу.

Мисс Грограм обратила свои очки на меня, и мне показалось, что она кивнула в мою сторону, как бы отвечая этим на вопрос мисс Макманус. Пять учениц еще шире распахнули глаза и раскрыли рты, однако дама с широкой спиной ничуть не смутилась. Ее не остановило бы присутствие и дюжины джентльменов.

– Мы нашли черные… – И она объявила истину самым что ни на есть прямым текстом.

– Ой, тетя Салли! – Как вы можете, тетя Салли? – Придержи язык, тетя Салли!

– А потом мисс Грограм разрезала их своими ножницами, – ничуть не смутившись, продолжала тетя Салли, – и дала нам всем по кусочку, а себе взяла больше половины.

Мне стало ясно, что между тетей Салли и мисс Грограм накануне произошла ссора, упоительная ссора. За время этих событий я проникся определенным уважением к тете Салли.

– Взяла себе больше половины, – продолжила тетя Салли. – Почитай что все генеральские…

– Джемайма, – перебила старшая мисс Макманус, обращаясь к сестре, – полагаю, юным леди пора удалиться. Не могла бы ты любезно сопроводить их в комнаты?

Ученицы тут же встали, сделали реверанс и вышли цепочкой вслед за младшей мисс Макманус.

– Но мы же ничего дурного не сделали? – с дрожью в голосе спросила миссис Джонс.

– Ну, не знаю, – ответила мисс Макманус. – Я сейчас думаю о другом: кому принадлежал этот предмет? Кто им владел? Кто его носил?

– Генерал Шассе, конечно, – сказала мисс Грограм.

– Они были генеральские, – подхватили барышни, слегка, впрочем, покраснев из-за упоминания такого предмета.

– Во всяком случае, мы думали, они генеральские, уж больно хорошее сукно, – сказала миссис Джонс.

– Может, его дворецкого? – предположила тетя Салли.

Я даже не подозревал, что она способна на такое ехидство.

– Дворецкого! – возмущенно тряхнула головой мисс Грограм.

– Ой, тетя Салли, тетя Салли! Как вы можете? – пискнули барышни.

– Ах-ах! – всполошилась миссис Джонс.

– Вряд ли они были дворецкого, – веско проговорила мисс Макманус, – учитывая, что слуги в этой стране никогда так не одеваются. Мои наблюдения позволяют мне говорить с полной уверенностью. Точно так же они не могли принадлежать генералу, недавно командовавшему антверпенским гарнизоном. Генералы при полном параде носят золотое шитье на своих… на своей амуниции, а не при параде…

Она продолжила объяснения, которые мне незачем приводить, – довольно сказать, что они были красноречивы, логичны и убедительны для любого непредвзятого слушателя. Если оратор может что-либо доказать стройными доводами, то мисс Макманус неопровержимо доказала, что генерал Шассе никак не мог носить упомянутый предмет.

– Но я точно знаю, что они его! – возразила мисс Грограм, которую никак нельзя было назвать непредвзятой слушательницей. – Конечно, его! Чьи же еще?

– Надеюсь, они были его, – почти в слезах проговорила одна из барышень.

– Лучше бы мы их не брали, – вздохнула другая.

– Ой-ой-ой! – воскликнула миссис Джонс.

– Забирайте мой игольник, мисс Грограм, – сказала тетя Салли.

До сих пор я сидел молча, размышляя, как лучше уязвить красноносую гарпию. Теперь пришло время нанести удар.

– Дамы, я уверен, что произошла ошибка, – были мои первые слова.

– Не было никакой ошибки, сэр! – возмутилась мисс Грограм.

– Быть может, – отвечал я со всем смирением, – и даже почти наверняка не было. Но очень похожее происшествие обсуждал вчера весь Антверпен.

– Ах-ах-ах! – снова всполошилась миссис Джонс.

– Случай, о котором я говорю, и впрямь широко обсуждался, – продолжил я. – Но, возможно, это что-то совершенно другое.

– А о каком случае вы говорите? – все так же властно вопросила мисс Макманус.

– Я не смею утверждать, что он как-то связан с этими дамами, – сказал я. – Однако позавчера в антверпенской цитадели разрезали предмет туалета, сходный с описанным. Он принадлежал джентльмену, осматривавшему генеральские апартаменты, и, насколько я знаю, этот джентльмен намерен наказать злоумышленников.

– Это не может быть то же самое, – выговорила мисс Грограм, но я видел, что она трепещет.

– Ой-ой! Что с нами будет? – простонала миссис Джонс.

– Вы все можете подтвердить, что я их не трогала и ей говорила их не резать, – объявила тетя Салли.

Тем временем две барышни за своими веерами чуть не лишились чувств.

– Но как могло получиться, что джентльмен… – начала мисс Макманус.

– Ничего об этом не знаю, кузина, – сказал я, – но мне представляется, что произошло удивительное стечение обстоятельств.

Сразу после этого я откланялся, радуясь, что отомстил за друга и посеял смятение в его обидчицах. За вечер мне удалось выяснить, в какой гостинице остановились дамы. На следующий день я заглянул туда и спросил у портье, на месте ли они. Тот ответил, что они отбыли самым ранним дилижансом.

– И, – сказал он, – если вы с ними знакомы, то, возможно, заберете вещи, которые они оставили?

С этим словами он указал на стол, где лежали черная сумочка, черный игольник, черная подушечка для булавок и черная перочистка, а также кучка нарезанных кусков сукна, которые, я знал, должны были согревать ступни и щиколотки мисс Грограм.

От поручения я, впрочем, отказался, сославшись на то, что почти с ними незнаком, и оставил сувениры на столике в гостинице.

– В целом я очень доволен! – воскликнул преподобный Огастес Хорн, выслушав завершение истории.