Отец и мать любили Зеленый остров. Они бывали здесь еще задолго до моего рождения. И помнили его еще другим – помоложе.

А я любил, если на рыбалку с нами отправлялась и мама. С мамой и папой – самые счастливые рыбалки.

Случалось подобное редко, но все же порой, особенно в начале лета, в просторном июне или в середине мая, пока еще можно услышать в островных чащобах соловья и кукушку, мать оставляла домашние дела, откладывала подготовку к бесконечным своим медицинским лекциям и собиралась на остров.

Когда с мамой – все по-другому.

На причал, на тот самый знаменитый шестой причал, откуда отправлялись на Зеленый омики и баржи, мы приходили загодя, не торопясь. Было время постоять, оглядеться, подышать утренней Волгой, а не прыгать в последнюю секунду на палубу, когда уже трап убрали. На барже мама умела выбрать самое удобное местечко. Казалось бы, все они одинаковые, скамейки и скамейки, но нет – на одной ерзаешь, на другой – отдыхаешь, на одной солнце глаза слепит, на другой – затылок щекочет.

Мама всегда брала в дорогу припасы: вкусные бутерброды, чай с лимоном в термосе, яблочки, конфетки. Батька к подобным «нежностям», кроме чая, относился скептически, особенно грозно посматривал на меня, если я разворачивал конфетный фантик. «Эх ты, – как бы говорил он безмолвно, – а еще рыбак, это ж суровое дело, рыбалка-то, черный хлеб промысла, а не прогулка какая…» Правда, вслух ничего такого не высказывалось – отец старался маму не расстраивать, не портить легкого утреннего настроения. Когда еще выберемся все вместе на Волгу?

Мама любила платье с васильками, чаще всего в жаркую пору надевала его, собираясь с нами в маленькое волжское путешествие.

А путешествие на Зеленый начиналось еще задолго до отплытия от причала. Сама дорога на причал являла собой некий сложившийся не за один год церемониал.

Первая баржа отправлялась летом в шесть утра. Это рано. Очень рано, если учесть особенно, что накануне, в субботу, мама обычно работала и возвращалась домой поздно. Но если не попасть на шестичасовой рейс, то придется довольствоваться семичасовым. Целый час будет потерян, прохладная, самая волнующая часть утра уйдет безвозвратно, растворится в синеватом мареве. Вот и довольствуйся полуутром-полуднем. Пока доберемся до места, пока расположимся – и до десяти недалеко. Жара, пекло, упущенное утро. Какая уж там рыбалка! Какие уж там соловьи! Поэтому договаривались сразу: успеваем на первый рейс!

Сначала остановка троллейбусная. Людей случайных тут нет – дачники, рыбаки, странники. И все вглядываются нетерпеливо в дальнюю точку дороги – оттуда должен показаться вот-вот троллейбус – самый первый транспорт в такое раннее время. Троллейбус был синим, и когда он приближался, то мне казалось, что частица Волги приближается к городской остановке. Смотришь на часы – без двадцати шесть, успеть должны минута в минуту!

Дальше – постоянный наш маршрут, о котором я уж говорил. Соборная площадь, Троицкий, лесенка, заросшая со всех сторон цветущим шиповником… Реки еще не видать, но здесь, на спуске, ощутимо ее прохладное, живое дыхание.

О лесенке два слова. Мама с папой особенно почему-то ее любили, всегда останавливались на ней, даже если до отплытия оставались минуты. Тут уже я внутренне негодовал: вот-вот баржа уйдет, вот-вот утро волшебное упущено будет, сороги не наловим, ухи не сварим, а они остановились, и друг дружке улыбаются, и на меня лукаво так смотрят. Отец на меня так смотрел, только когда бывал вместе с мамой. И мама осторожно – не уколоться бы! – тянет к себе отягченную шмелиным гудом ветку шиповника, чтобы вдохнуть его раннюю свежесть, и папа, с тяжеленным рюкзаком за плечами, помогает маме добраться до самого нежного соцветия, и они вместе, закрыв глаза, делают один вдох, второй, третий. И снова лукаво на меня смотрят…

– Лесенка? – спрашивает мама.

– Лесенка! – отвечает отец.

Свидание у них тут, что ли, когда-то было назначено? Тоже мне, блин, романтики!

Раздумывать некогда. Через каких-то пару секунд мы уже мчимся всей семьей к причалу. И у каждого из нас при этом своя задача: папа успевает взять у знакомого киоскера пару свежих газет, чтоб читать на барже и чтобы потом дома чистить на них рыбу, мама просит не убирать еще минутку трап, я несусь к билетному киоску, разживаюсь двумя взрослыми и одним детским и в мгновение волжского ока оказываюсь у шестого пирса.

– Ну что, успели? – улыбается повелитель баржи, давая долгий мощный гудок. И командует уже иным, сосредоточенным голосом: – Отдать швартовы!

В этот раз степенно подышать утренней Волгой не получилось – а все шиповниковая лестница! Но теперь можно выдохнуть. Теперь и правда – успели.

Мама радуется всему: белокрылой аккуратненькой чайке, красному бакену, свежей синей водичке. Всякий раз здоровается с мостом, когда баржа проходит под ним. Машет рукой какому-нибудь просмоленному рыбаку в резиновой лодке. Все для нее здесь в радость, всему она улыбается. Детство мамы прошло в поселке Рассуха, среди аукающих березовых перелесков, где не было большой воды. Ее отец вернулся с войны смертельно раненным, а мать, моя баба Маша, руководила железнодорожной станцией, уберегала составы от бомбежки. Единственное озерцо в Рассухе было совсем маленьким, с удочкой на его берег приходил единственный на весь поселок рыболов – старый-старый дед Прохор. Он целые утра проводил на берегу, склонившись над поплавком. Если ловил круглых, как бронзовая монетка, карасиков, то обязательно делился с маминой семьей. «Сладкие-пресладкие», – вспоминала обычно мама, и в ее глазах проблескивала слеза.

Не забывая про крошечное озерцо из своего детства, на Волгу мама смотрела как на чудо – с удивлением. А еще с почтительным вниманием.

– Гляди, мам, – показываю я на далекий залив, спеша похвалиться, – во-о-он там мы с папой зимой сорогу крупную ловили, помнишь, тебе еще она жареная понравилась?

– Это вы так далеко по Волге ходили? – чуть испуганно смотрит на меня мама. – Если бы я знала, то не пустила бы…

А потом на отца переводит взгляд – укоризненный.

А Батька оборачивается ко мне и глядит – без восхищения, если смягченно выразиться.

«Доболтался, – так и читается в его разочарованном прищуре, – добахвалился, дошуршался фантиками конфетными! Теперь про Бочку забудь в зимние каникулы, не пустят нас с тобой за сорогой на Зеленый остров…»

Но мама, кажется, уже сама забыла о своем мимоходном недовольстве. Слишком уж светло вокруг было, слишком радостно.

Самое большее через полчаса мы уже сходим по трапу на золотой островной песочек, а шкипер Алексей напутствует нас специально заготовленным ради такого случая восклицанием: «Вас приветствует Зеленый остров! Семейный отдых у нас поощряется!»

У каждого – своя поклажа. Мама несет сумку с едой и одеждой. Отец сгибается под извечным своим рюкзачищем на широченных лямках, а на мне – чехол с удочками. На мне – едва ли не в прямом смысле. Я взгромождаю чехол на плечо и придерживаю его снизу. Иду как знаменоносец какой-нибудь.

Мама обычно говорит:

– Сегодня жара будет, посидим до двенадцати – и домой. Мне еще к лекциям готовиться, завтра на работу.

Отец обычно отвечает:

– Отлично, только дойдем до протоки у старого моста, ну до Девятки, там тень и рыба хорошая берет.

– Да такая же, как и здесь, рыба. Вот, садитесь с Ваней на косе, а я бивуак устрою.

Мы так и делаем. Начинаем с отцом рыбалку, ловим по две-три рыбешки, а мама тем временем задремывает, уютно расположившись на покрывале в тени какого-нибудь деревца-кустика.

Но прибывает вскоре следующая баржа, и наша свободная песчаная коса порабощается отдыхающими. Шум, гам, купание, детские крики, летающие мячи, закапываемые в прохладный песок бутылки, рев моторок. Выходные! Тут и Бредень ничего не поймает.

– Может, домой? – с робкой надеждой спрашивает мама. – Ушичку сейчас из свеженькой рыбки сварим…

– Да из чего ушичку? – сокрушается отец. – Надо было сразу к Старому мосту идти…

– А мы и сейчас можем туда перебраться, – успокаивает мама. – И соловьев там послушаем. Только после двух – домой. Мне завтра к восьми…

– Само собой, – радостно соглашается папа.

И мы, собрав в кучу весь наш скарб, топаем к Старому мосту, а дальше – к протоке Девятке, о которой уж говорилось. Далекое это было место, но до чего же красивое. Идешь-идешь по ровному песчаному берегу, сырой песочек тебе в подмогу, и вдруг от Волги отделяется рукав, резко меняя направление. Зеленый вообще уникален в смысле своего расположения, своей картографии. Только кажется, что он посреди Волги возник. От города-то его не Волга отделяет, а глубокая и быстрая река Тарханка, затопленная рукотворным морем. Река, скрытая под рекой! Поэтому и нет зимой постоянной переправы на Зеленый – чуть оттепель, Тарханочка, река подводная, лед разъедает…

На Зеленом – Беклемишевском – острове много скрытого, таинственного, необъяснимого. Вот и Девятка – глубокая, с крутыми берегами протока, на берегах – дубы. В самый жаркий день здесь тенисто и даже зябковато. Девятка не просто соединялась с Волгой, а делала крутой при этом поворот, пересекая саму себя. Очень похоже на цифру девять. И как раз в месте пересечения – самая большая глубина, самые уловистые яры. В разлив Девятка исчезала, сливалась с другими протоками и озерами, заливами и затонами, но как только вода начинала отступать – снова вырисовывалось причудливое ее русло. Островитяне говорили о протоке этой скрытной уважительно: на самой Девятке был, на Девятку собираюсь, осенью со спиннингом за Старый мост ходил, аж до Девятки добрался – вот там щука!

Вот и мы добрались до Девятки.

Мама в очередной раз устраивает бивуак, отбиваясь от комаров. Мы забрасываем удочки. Ловим по нескольку рыбешек – точно таких же невеликих, как и на косе. Обидно! Так далеко шли – и ничего. Пустая какая-то вода, мелковатая. Не то, совсем не то.

И папа не выдерживает:

– Меняем место!

– Как меняем, опять? – возмущается мама. – Я только задремала…

– Нэля, понимаешь, мы до пересечения не дошли, до глубины не добрались. Вон за тем поворотом наше прежнее место.

– Володь, а может, здесь досидим? Здесь столько глубины, что утопиться можно!

– Ну раз уж пришли в такую даль, давай еще один марш-бросок.

И мы идем, а вернее сказать, еле тащимся, за поворот, на прежнее место, где глубина.

Мама уже кое-как расстилает покрывало и просто падает на него от усталости, мы с отцом кое-как устанавливаем колышки, забрасываем удочки. И вдруг замечаем, что стоим на ландышах. И наши удочки на ландышах, и рюкзак, и мамин бивуак. Повсюду благородное матовое мерцание. И воздух просто клокочет и булькает от соловьиных лешевых дудок. И наши с отцом поплавки уходят наискось в таинственную глубину, и лещиные бока бликуют-золотятся в живой воде.

– Я же говорил, – радуется Батька. – Вот что значит до глубины дойти!

– Ровно до двух – и домой! – напоминает сквозь дрему мама.

…Когда мы спохватываемся, то до последней баржи остается полчаса – не больше. Мама отчитывает отца («Еще один заброс… еще один заброс…» – обидно похоже передразнивает она его), мы кое-как укладываем садок с трепещущей доброй рыбой, сворачиваем снасти. И – вперед, к дебаркадеру, по волжской кромке, по влажному песочку. Если идти по песку сухому – не успеешь, завязнешь, выдохнешься. А по кромочке бежать – милое дело, совсем другой коленкор.

Успеваем мы еле-еле.

– Как туда, так и сюда, – качает головой мама. – Все у нас в последнюю минуту сегодня.

– Эх, Нэля, ландышей не набрали! – сокрушается отец.

– Да от них голова, Володя, болит. Я и сейчас-то как будто в тумане, – успокаивает его мама. – Ты их лучше дома нарисуешь.

Тетя Люда, как всегда с улыбкой, вкладывает в мою ладонь бирюзовые билетики: два взрослых и один детский.

Шкипер Алексей провозглашает торжественно: «Ждем вас снова всей семьей в следующий выходной!»

Полный капитан дает басовитый долгий гудок.

И мы плывем на огромной зеленоостровской барже-калоше домой – загорелые, усталые, надышавшиеся терпким островным воздухом, оглушенные соловьями, опьяненные ландышами. Плывем, беседуем, допиваем лимонный чай. И вечернее солнце тоже потихонечку скатывается к Волге, будто захотелось ему сделать пару глотков прохладной волжской воды после жаркого дня.

Отцовские ландыши – нежнейшая акварель – до сих пор хранят в себе мраморное свечение. Отца ведь вдохновила на эту акварель мама. Как и на то, чтобы выудить прекрасного сазана.

– До свидания, дебаркадер! – устало машет она рукой. – До свидания!..

* * *

Ну и нарассказывал. Было хорошо – стало плохо. Да что ж это я, совсем осудаче́л? Было хреновенько, стало хреноватее – лучше уж так выразиться, в духе дяди Гриши. К чему держаться за прошлое? Растросилось, выгорело-истлело до фильтра, оборвалось якорьком. Пусть и остается на донышке… Правда ведь, милая? Нужно глядеть вперед, только вперед, и тогда придут они после долгих свинцовых зим – светлые весточки, вольные весны завтрашнего дня.

…Но все же иногда он почему-то и для чего-то снится мне, наш полузабытый-полунезабвенный путь к островным беклемишевским владениям. Сначала ранний троллейбус, потом Соборная площадь и церковь, потом узенькая лестница, хранимая цветущим шиповником и хранящая какое-то юное чистое воспоминание. Тоже мне, блин, романтики…

Помню, конечно, помню…

Мы встречаемся с отцом и мамой у шестого причала, и я думаю во сне, какое же красивое у мамы имя – Нэля, и какое замечательное у нее васильковое платье. Мы заходим по трапу на баржу и чувствуем ее живое тепло, ее мерное дыхание. И плывем мимо красного бакена, и переглядываемся с белыми чайками. И откуда-то очень издалека приближаемся к домику на воде – дебаркадеру, узнаем знакомые силуэты шкиперов, видим обращенные к воде окошки и различаем ставшую уже родной надпись: «ЗЕЛЕНЫЙ ОСТРОВ».

– Эх, сколь народу-то притащилося! Тудыть вас растудыть в воложку!..

…Поздно ночью я застаю Батьку на кухне, за подоконником. Он готовит морс из ягод рябины, захваченных мной и милой моей Таточкой с берега Большого озера. Для него.

– Рябину, значит, нашу еще не спилили?

– Да нет, пап, и не собираются. Разрослась, гроздья тяжелые…

– А Верка там, на месте, жива?

– Куда ж она денется! Ворчит с утра до вечера.

– Лодка где привязана? Первая у камышей?

– Как всегда.

– Былинкин мостки не починил?

– Нет. Директор сказал, что он только к осени, и то в лучшем случае, просохнет.

– Севин шлюз?

– Закрыт. Но признаки жизни есть. Во дворе стлани ремонтируются – кругом щепки, стружка…

– «Тридцать второй» работает?

– А как же – хлеб оттуда!

– Карасики, которые покрупнее, из-под деревьев?

– Из-под деревьев, с глубинки.

– У буйка нашего ловили?

– Нет. Там Сики и Бешки сети привязаны перепутанные – сам знаешь, как бывает.

– Горбачев вещал что-нибудь?

– Да. На все озеро. Тебе поклон передавал прямо в эфире. Иногда, говорит, нужно целенаправленно восстанавливать силы, чтобы потом обязательно вернуться.

Батька потянулся рукой к тому месту, где на подоконнике валялась у него обычно пачка сигарет, но их не было, и он взял стакан с рябиновым морсом.

– Хороший. Целебный. Помнишь, как мы им спасались в жару?

– Еще бы.

Вдруг Батька встает и произносит решительно:

– Напиши когда-нибудь такую книгу – о рыбалке, о воде… И о людях… Про Беклемишевский. И про Вениамина. И про деда Ивана. Про мои заливные озера. Светлое, Изумор… И про наше с тобой Большое озеро. Ты этого, конечно, не сделаешь, куда тебе, но все же – напиши. Только не грустную, без всех этих надрывов. Вот как сегодня вы с Наташей рассказывали о рыбацких приключениях, так и пиши. Наташа тебе поможет – вы же два писателя. И ничего не выдумывай, говори о том, что помнишь, что видел. А назови книгу… – Он подумал, словно бы видя перед собой что-то далекое и родное. – Назови ее просто – «Поплавок из осокоря».

апрель 2024