После восьмилетки отец поступил в Ульяновский радиотехникум. Он был отличником в первой школе, бывшей царской гимназии, и сидел, как отличник, за первой партой, где проводил гимназические годы сам Ленин. В техникуме папа тоже был отличником и даже старостой группы, но обживал теперь уже камчатку. Друзья у него были в ту пору – сорвиголовы, по-иному не скажешь.

Батька всю жизнь неравнодушно относился к радиоприемникам, любил настраивать длинные и средние волны, ловить вражеские голоса, легонько поворачивая круглую ручку влево и вправо. Он и в армии отвечал за связь, был радистом и День радио в любом календаре подчеркивал красным карандашом. И до самого конца жизни не утратил волнения перед многоголосым и многозвучным радиоэфиром.

Еще когда мне было лет семь-восемь, я с каким-то необъяснимым внутренним трепетом глядел на продолговатое окошко «Рекорда-66», где таинственно высвечивались названия мировых столиц: Рим, Лондон, Париж… Особенно волновал меня почему-то Брюссель. Крутишь ручку и как будто бы по миру путешествуешь. Конечно, это папа меня научил радио слушать. Мы выключали свет, чтобы экран радиолы был ярче, и начинали шарить в неизвестности. Красная реечка находила то новости (они на иностранных языках казались всегда какими-то инопланетными), то радиоспектакль, то музыку.

Да, и папа очень любил рассказывать про свою учебу, про техникум и особенно о друзьях того далекого времени.

Самое начало пятидесятых. Среди учеников и преподавателей много фронтовиков. Фронтовики отличаются от остальных, держатся вместе, им дозволяется закурить прямо на занятиях. И домашнюю работу с них спрашивают не в первую очередь, мягко говоря. У некоторых – с собой наградное оружие. Порой кто-нибудь из бывалых может отвесить мелкой шпане подзатыльник, если очень уж та начнет нагличать. Иной раз и стул над головой пролетит, и чернильница. А так атмосфера вполне рабочая – мел, парты, чертежи, сопромат.

Сопротивление материалов вел преподаватель дореволюционной школы, из «тех времен». По фамилии Маковский. Отец рассказывал о Маковском так смешно, как у меня ни за что не выйдет. И все-таки попробую.

Маковский был совершенно лысым. Вся его речь строилась на вводных словах и междометиях. Особенно часто повторял он, к месту и не очень, «так сказать», произнося этот оборот нараспев, с микропаузами между созвучиями, с растягиванием согласных. Когда он выходил из себя, получалось: «Так с-с-с-каза-ть-ть». У него на занятиях творились самые большие безобразия, и именно он ставил самое большое количество двоек и единиц. Маковского не любили, Маковского доводили, над Маковским подшучивали. А он защищался своими бесконечными двойками и жалобами директору.

Начало учебного года. Одно из первых занятий. Батька на последней парте вместе со своим главным другом той поры – Доганом. Еще он дружил с Вихой, но Виха учился в другом месте. Так что радиотехникум – это прежде всего Доган. Вообще-то папиного друга звали Женька, и фамилия у него имелась – Горский. А Доган – прозвище. Тут вот какое дело: на заливные озера папа вместе с Доганом и Вихой ходил на рыбалку с самого детства. И всегда с ними бежали в луга Трезор и Верный. Верный потом пропал где-то, или увели его, такое случалось. А Трезор жил во дворе папиного дома долго-долго, до той поры, пока отец в армию служить не отправился. И Женька Горский обожал Трезора, любил трепать его по загривку, считал умнейшим существом. И придумал еще одну кличку – Доган. Трезор отзывался и на ту, и на эту. Если Горский затруднялся с ответом на какой-либо вопрос, говорил обычно: «Доган его знает». Если чего-то не хотел делать или куда-то идти, то отмахивался: «Пусть Доган сделает, пусть Доган сходит! А я не Доган». И все в таком духе. Так и стали называть Горского Доганом. И главное, сам Женька говорил о себе как о Догане. Идентифицировал себя с ним. Вот как все сложно.

Женька Горский был высоким, с небрежно зачесанными на лоб волосами, с глазами навыкате. Такой веселый верзила, типичный представитель галерки или камчатки. Второгодник. А значит, на год отца постарше. Мама отца, баба Катя, много натерпелась от Горского. Ну как натерпелась? Он просто имел обыкновение говорить не подумав – выпаливать информацию. Вбегает к папе домой, кричит: «Тетя Кать, тетя Кать, Вовка в Свияге утонул! Фуражку выловили». И продолжает, отдышавшись: «Только вы не волнуйтесь, его, как и фуражку, тоже выловили. Живого. Спасли, в общем». Тетя Катя продолжения истории не слышит – она уже в обморок упала, после первых трех слов. Или другой пример. Вбегает Женька на кухню, где бабушка моя овощи готовит. В руках у Женьки тарелка с какими-то хорошо прожаренными продолговатыми шматками. (А жил он по-соседству, в нескольких шагах буквально.)

– Тетя Кать, попробуйте, как вкусно!

– И правда вкусно. А что это, Женечка?

– Силитеры! – чистосердечно признается мальчишка, называя так вот, на свой лад, паразитов-солитеров. – Я их из лещей всегда вытаскиваю и жарю. Хрустящие получаются!

И снова тетя Катя лишается сознания на пару минут.

Таким-то был Доган, отцовский друг по рыбалкам и техникуму.

Звонок прозвенел. Вот-вот начнется занятие по сопромату. Фронтовики курят махорку, кто-то показывает гравировку на пистолете, кто-то рисует на доске голую женщину. В класс заходит Маковский. Он отмахивается рукой от клубов дыма и восклицает:

– Вторая группа! Тишина! Преподаватель, так сказать, в аудитории.

Никакой реакции. Все продолжают заниматься своими делами.

– Встать! Замолчать! Стереть с доски! Кто староста?

Отец поднимается из-за парты с откидным верхом:

– Я староста.

– Ваше имя и фамилия?

– Владимир Пырков.

– Почему доска не подготовлена? Почему группа на ушах стоит?

– На чьих? – спрашивает, в свою очередь, Горский.

– В каком смысле – на чьих? – негодует преподаватель. – Что вы хотите, так сказать, этим сказать?

– Так сказать… так сказать… так сказать… – передразнивает старика папин друг.

– Хорошо! – багровеет от злости Маковский. – Я сейчас проведу перекличку и поставлю всем, кто заслуживает, надлежащий балл.

Он берет журнал, нервно раскрывает его и начинает перечислять фамилии. Лучше бы Маковский этого не делал.

– Алексеев.

– Здесь.

– Бездорожный.

– В наличии.

– Воробьев.

– Я.

– Горский.

Молчание.

– Горский.

Тишина.

– Горский в классе?

– Доган его знает, – говорит Женька, не поднимаясь с места.

– Староста! – кричит Маковский. – Евгений Горский здесь?

– Да! – отвечает отец.

– Так где он? Извольте показать!

– Вот, со мной сидит.

Маковский меняет тактику.

– Горский – вы Горский?

– Нет, я Доган.

– Это что же, так сказать, ваша вторая фамилия?

– Пусть Доган носит вторую фамилию, а у меня одна.

– Кто такой Доган? – негодует преподаватель сопромата. – Кто такой Доган, я вас спрашиваю, Горский, вас!

– Доган это Трезор, – лыбится Горский.

– А Трезор где? В журнале нет этой фамилии. Где Трезор? Староста, Пырков, где Трезор?

– Трезор – это Доган, – на полном серьезе отвечает папа.

– А кто же тогда, так с-с-сказать-ть-ть, Горский?

– Да Доган его знает, чего пристал-то, – возмущается Доган. – Может, на Изумор ушел?

– Это не имеет никаких границ, так с-с-сказать-ть-ть. На какой еще Изумор? Я не знаю даже, так сказать…

– Вот я и говорю, что Доган – знает, – вновь включается в этот бессмысленный разговор Женька и тихонечко, себе под нос, шепчет, передразнивая интонацию Маковского:

– Так сказать… так сказать… так сказать…

Весь класс просто падает под парты от хохота. Пара сорвана.

– Вон! Вон! Вон из класса! – хрипит Маковский. – К директору, немедленно к директору. Горский, встаньте и идите к директору.

– Что я, Доган, что ли? Пусть Доган и идет, – остается невозмутимым Женька.

Заканчивается это представление тем, что Догана и папу на три дня отстраняют от занятий, и они, ничего не говоря дома, ходят как будто в техникум, а сами ловят рыбу в осенних прохладных лугах, варят на Изуморе уху и шиповниковый чай.

Батька смешно вспоминал об учебе в техникуме, о нравах и обычаях того времени, разыгрывал целые сценки, но с каждым разом все больше и больше винился перед стариком Маковским. «Мне так стыдно», – улыбался он виновато. И еще говорил, как помог Женьке сделать чертеж для дипломной работы – проект особо чуткого радиоприемника, улавливающего и усиливающего самые слабые радиоволны.

После затопления озер Доган бросил летнюю и всякую прочую рыбалку («Пусть Доган в этом море рыбачит, а я не Доган!»). В конце пятидесятых он уехал из города, и следы его затерялись. Но вот однажды, еще до моего рождения, когда папа был в долгой писательской командировке, домой к нам пришел высокий человек с лихо зачесанными на лоб волосами, которые начинали седеть. Он очень расстроился, что не застал отца, сказал, что едет с женой и сыном на Север, и оставил папе подарок – сверхновую радиолу «Рекорд-66». С мировыми столицами, красной реечкой и удобной ручкой для поиска нужной частоты.

Да, и он сказал моей маме, что у него есть замечательный пес. И он тоже поедет с ним и его семьей на Север. И зовут его – Трезор.