* * *

Севу – Всеволода Ивановича, стало быть – никто никогда не видел с пустыми руками и молчащим. Он вечно что-нибудь нес – и в прямом, и в переносном смысле. Идет Сева как будто бы издалека, громко отдувается, стирает ладонью пот с выпуклого лба, выступающего из-под напяленной задом наперед бескозырки. Старой, орнаментированной якорями и прорешинами. Просоленной от пота. И немудрено: легко ли тащить две пары сломанных весел, списанных на лодочной спортивной базе.

– Приползу в свой шлюз (так он называл почему-то старый гараж, где устроено было его рабочее убежище), отремонтирую, подкрашу, трещины проволокой стяну, – расплывался в мечтательной улыбке Сева, – и на этих веселках хоть до Астрахани дойти можно будет. А чтобы загребущее они сделались, подгоню лопасти чутка, подогну их под угол воды, как меня друг мой лучший учил, небесное ему царствие…

Об этом друге разговор особый – любимая Севина тема. Но о том попозже. Почти каждую, впрочем, историю он заканчивал тем, что ссылался на опыт того, кого уже нет на свете, прибавляя неизменно: «Небесное ему царствие». Но не крестился при этом, руки-то заняты.

Вступать с Севой в коммуникацию довольно опасно. Почему? Да потому что целый день, особенно зимний, коротенький, может скрыться под его неправильной бескозыркой, которую он и зимой надевает зачем-то поверх вязаной шапочки. Однако же Сева сам подкрадывается, как декабрьские сумерки, и сам заводит длинные речи. Что остается? Только молчать, кивать головой, поддакивать изредка, заниматься удочками и лунками да делать вид, что слушаешь. Такой парадокс: Сева не смолкает, это да. Но он и говорит, и молчит одновременно.

Теперь попробую перерассказать хотя бы часть этих историй, больше похожих на сказки. А где-то и помолчать. А вы сделайте вид, что слушаете.