– На Аленки! – решительно говорит Батька. – Сегодня идем на Аленки.

Папа, когда вдохновение испытывал, мог удивить весь волжский свет. Да и любил он то местечко средь Волги очень, и название ему нравилось – Аленки! Правда, не каждый из местных-то решался на такое дальнее путешествие. Потому коллектив наш раскалывается. Семеныч и Арсентьич глядят на Батьку недоверчиво. Военный, как водится, поддерживает:

– Владимир Иванович знает. На Аленки! Ищем приключений!

– Он и про крокозяблика знал, – злопамятно протестует Арсентьич. – А приключений я и здесь, если нужно, найду на свой зад.

– На какие еще Аленки? – раздражается Семеныч. – Это в Пеньки, что ли? Так далеко тащиться? А может, лучше прямо здесь – тут, бывает, голавлик шарахается в эту пору. Я до голавлика уж очень охоч…

– В Пеньки – дело! – принимает сторону Батьки Яшка, поглядев в небо, будто отыскивая там своих голубей.

– В Пеньки! – отрезает Вова Родник. – Мамка просила окуней на уху.

– Не Пеньки, Аленки! – настаивает Батька на красивом варике.

Я, понятно, разделяю устремление отца.

Семеныч, нехотя подчиняясь большинству, ворчит:

– Сказал тоже, Владимир Иванович, «Аленки». Как только язык повернулся. Пеньки они и есть Пеньки… Ну, двинули, попытаем там…

– Мы-то попытаем, – вставляет свои пять копеек Арсентьич. – А что делать с Колченогим? Он в такие долины не ходок.

Батька укоризненно смотрит на Арсентьича. Но он продолжает:

– А я не прав разве? Если бы у Кидай Копыта три ноги было, он бы раньше бы нас на Аленки прискакал. А у него и полутора ног не имеется!

Виктор Алексеевич успокаивает нашу команду и в то же время, как всегда, вроде бы как бросает вызов:

– Мужики, давайте я останусь тут, у дамбы, а вы валите на свои Аленки, вернетесь – сравним уловы. И вместе – домой. Так даже интереснее будет.

На том и порешили.

Путь на Аленки – масштабное волжское путешествие. Ходили туда только по очень-очень хорошо вставшему льду и только в ясную, надежную погоду. Рыболовы знали и любили то место – раньше, в разгар зимних сезонов, набивали по Волге настоящую широкую дорогу, ледяной большак, с вешками по бокам. Идешь – натоптанный на льду снег весело поблескивает. Дорога пересекала фарватер, расчерчивала на две части огромный волжский залив, где выстраивали свои ледяные города лещатники, петляла между островами и разбивалась наконец на несколько добрых тропинок, ведущих к мелководным бочажинам, затончикам, озерцам. Красивые такие лиманчики, заросшие чаканом (вот где подсечек-то!), мелководные, окруженные талами. И полные окуней, заходящих сюда с глубокой воды на разбой. Только здесь, на Аленках, окунь клюет так зло и резко, только здесь звенят лески под окуневым напором, только здесь настоящий окунятник почувствует себя в рыболовном раю.

И да. То тут, то там торчат из-под воды темные пеньки – затопился низинный лес, стал дном водохранилища, и у корневищ былых деревьев поселились рыбы…

А почему Аленки? Никто не знает…

– Хороши, – торжествует Семеныч, отправляя – одного за одним – чудесных окуней в свое ведро.

– Крокозяблик не подвел, – лыбится Арсентьич. – На мою козу и без мотыля шарахает.

– Владимир Иванович знает, – повторяет свою мантру Военный. – Удачно выскочили.

Яшка с Вовой Родником тоже не отстают. Мы азартно рыбачим, перебрасываемся шутками. Интересно: ловим вроде бы окуней, в одном месте, из одного озерка, а рыбины – у каждого разные. Арсентьич выволакивает из лунки окуней с хитрецой в горящих глазах, у Семеныча окушки прижимистые, недовольные, вот-вот выругаются, у Военного – ровные, мерные, прям по уставу подобранные, у Батьки – художественные, ярко-полосатые, натюрмортные, с изящной донной травинкой на колючих спинах…

Наконец и у меня «щелкает». Лед в заливчике-озерце почти метр, и полметра воды. С маленькой глубины тащить такого большого окуня ох как интересно! Тонюсенькую леску пропускаю сквозь пальцы, сдаю, не позволяю случиться обрыву. Вода в лунке оживает, колышется. И вот показывается здоровенная окуневая башка. Тут не зевай – подхватывай под жабры. Вот это красавец! А вот и еще поклевка… Кажется, что ясный зимний день разгорелся навечно. И каким-то маленьким, почти игрушечным представляются и Став, и Большое озеро. Здесь, здесь, в Аленках, посреди Волги, решаются главные бытийные вопросы. Здесь живет гармония. Здесь свершаются чудеса. Но солнце быстренько скатывается на саночках к горизонту. Клев завершается мгновенно и у всех разом. Остается только выпить пару глотков заваренного Батькой чаю (сегодня с шиповником), обстучать пешенкой ледобур, чтоб не тащить на себе ледяные вериги, и потихоньку собираться домой. Обратный путь всегда дальше.

Виктор Алексеевич ждет нас у дамбы уже собранный. Он опирается на костыль. Дебаркадер после отчаянного странствия кажется практически домом.

– Хорошо, конечно, – утирает пот со лба Семеныч и высыпает перед Виктором Алексеевичем горку красноперых, схваченных морозцем окуней. – Но уж очень далече. Весь мокрый. А у тебя есть что?

– Да есть немного, – как бы извиняясь, отвечает Виктор Алексеевич с намеренно подчеркнутой вежливостью. Плохой для завистливого Семеныча знак.

– Кру́пна? – недоверчиво и несколько уже тревожно спрашивает Семеныч.

– Не знаю. Вот, смотри. – И Виктор Алексеевич тяжело поднимает со дна сумки лобастого голавля. Огромного просто. Победно сияющего на закатном солнце оранжевым пером. И добавляет невзначай, мимоходом: – Едва в лунку пролез.

Семеныч долго и тяжело держит паузу. Ее заполняет вездесущий Арсентьич:

– Кидай Копыто-то нас обставил сегодня. Вот молодчик!

Семеныч тем временем пошатывается от ненависти. Наконец он кое-как приходит в себя.

– Я же говорил – тут надо было становиться. А вы Аленки, Аленки! Тьфу! Я ног под собой не чую. Все руки измотал, пока льдище этот проклятый разбуривал. А тут у людей в лунки не лезет!..

Мы уж поняли, в чем дело, Виктор Алексеевич подмигнул нам. И не можем сдержать смеха. Даже подбежавшая Жанна весело взлаивает. Даже и она уже в курсе.

– Чего вы ржете над стариком, погнали за сто верст киселя хлебать, а тут, под самым носом…

Тут и до Семеныча доходит, что чудесной рыбиной Виктора Алексеевича одарил Серега, проверявший весь день сети. Николай Семенович бросает ледобур, закуривает Батькину, «генеральскую», тоже смеется. А после объявляет всем торжественно:

– В эту зиму так далеко не зовите. Тут буду, у дебаркадера. Может, и надо мной, болезным, Серега сжалится! А лучше буду сидеть там, где у меня и бабка, и дом под боком. Лучше всего – в родном, пропади он пропадом, Ставе.

* * *

…На прощание я оборачиваюсь, чтоб еще раз взглянуть на последний лед. Все, шабаш! Через неделю уж не ступишь!

– Вот мы все Коровий, Коровий, – берет меня за руку отец тихонько. – А ведь остров этот еще и Пономаревским называется. Как красиво – Пономаревский. Потому что давным-давно, еще когда Волга была в старом русле, стояла на нем церковь. А при церкви жил пономарь. Говорят, когда церковь разрушить решили, один пономарь и вступился. В колокол зазвонил – на всю Волгу набат. Пришли по его душу, да так и не нашли никого. Куда мог деться с острова? Говорят, до сих пор в здешних местах над водой гул колокольный услышать можно.

Он снял шапку и закурил. Мы оба прислушались.

Я услышал – нет, не колокол, конечно. Просто расходящийся к ночи ветер поскрипывал на острове ветвями дерев, сегодня только прилетевшие чайки вскрикивали тревожно-радостно, дебаркадер устало вздыхал. И зычное Славкино «аля-улю!» разносилось-раскатывалось над весенней Волгой. Свободное, безрассудное, непостижимое.

– Аля-улю! Хах! Гык-гык-гык!..